Марина Юденич – Доля ангелов (страница 70)

Снова — вымысел.

Потому что распахнутые ворота гостеприимно приглашают скорее уж под сень тенистой парковой аллеи.

Велика ли, впрочем, разница, если вдуматься?

Стараюсь не думать.

Дорога посыпана гравием, по обеим сторонам — аккуратно подстриженный кустарник, цветы в потемневших от дождя каменных вазах, огромных, замысловатых, на вычурных ампирных ногах.

И кружевная тень от старых раскидистых деревьев.

Это было у Антона, определенно было. Как-то так или очень похоже.

Дорога спешит слегка под уклон, и вот он в буйной зелени листвы — маленький замок Manoir, простой, сдержанный, без каких-либо архитектурных изысков. Только кокетливые башенки по углам.

Напротив — массивное здание.

Я уже знаю, что это такое — ферма. Или хозяйственный двор, перестроенный в «римские комнаты».

Бывшая вилла бывшей императрицы где-то здесь, в толще плодородной земли.

Оглядываюсь в поисках чего-то обязательного, обещанного мне наверняка, и нахожу немедленно: обломки дорических колонн, какие-то старые серые камни.

Между фермой и Manoir — просто земля и пара раскидистых деревьев.

Только и всего.

Авто меж тем аккуратно — не сразу замечаю остановки — тормозит у распахнутых дверей Manoir.

Вернее — перед дамой на пороге, в проеме распахнутой двери.

Угрюмый возница сейчас являет чудеса любезности, покинув салон, распахивает дверцу передо мной.

— Bonjour, madame Gabriel.

Это — хозяйке. Французский, кстати, не слишком хорош. Что-то бьет по ушам, какой-то отчетливый акцепт. Не русский, однако.

Что странно.

— Приехали, мадам.

Это — мне.

Он сам извлекает мою сумку из багажника, со знанием дела направляется в дом.

Количество обслуги здесь, похоже, ограничено. Если не сказать — сведено до минимума.

Что ж, предупредительной роскоши «Ritz» никто и не обещал.

О нет! О «Ritz» лучше сейчас не думать, о «Ritz»… и вообще обо всем, что впереди.

А все внимание — прошлому. Надеюсь, последний раз. Очень хочу надеяться.

Дама на ступенях — воплощение дежурной любезности.

Британской, кстати. Никак не французской.

«Неподвижная верхняя губа» — совершенно в традициях туманного Альбиона — слегка растянута в подобие улыбки. Размер и степень приличествующего случаю оскала, вне всякого сомнения, заложены с детства, притом на рефлексивном уровне, в какой-нибудь закрытой школе для девочек.

Строгий твидовый костюм цвета кофе с молоком, плотные бежевые чулки на ногах, добротные коричневые туфли с круглыми тупыми носами, разумеется, на низком — «спокойном», как говорят британцы — каблуке.

Но французский чист, никаких островных отголосков.

— Рады приветствовать вас, мадам Полонская. Меня зовут Габриель, я управляю этим маленьким отелем. Надеюсь, вы полюбите его так же, как мы.

— Почти уверена в этом. Так много слышала об… этих местах.

— Благодарю, мадам. Мы приготовили ваши апартаменты, но при желании вы можете выбрать другие.

— Постояльцев сейчас немного?

— Нынешним утром вы наша единственная гостья.

Тонкие брови едва заметно досадливо вздрагивают, мне хватает и этого — она недовольна случайным признанием, торопится исправить ошибку:

— Минувшей ночью мы проводили последних гостей — они спешили к раннему рейсу в Париж, но уже завтра прибудут несколько туристов, а через пару дней здесь будет полно народа, в большом замке начнется «Фестиваль света», возможно, вы слышали об этом?

— Что-то похожее на лазерное шоу Жана Мишеля Жара?

— Вот именно! Волшебные картины в ночном небе, положенные на музыку Ренессанса.

— Даже не пытайся, Габи, это невозможно описать словами. То они представляют в небе летящих птиц, то пламя пожара, то королевские символы — лилии и саламандру. Женский голос поет про мечту. Здравствуйте, дорогуша… Добро пожаловать в наш сельский приют…

…Признаться, я уже успела подумать: это не та женщина.

Не та, о которой писал Антон, определенно. И даже отдаленно не похожа на ту.

Теперь я с трудом удерживаюсь от восклицания из серии «А, вот и вы!», «Так вот вы какая!», «Вы так похожи!». И тому подобное… в том же духе.

Ибо вторая женщина, неожиданно вступившая в разговор, вне всякого сомнения, именно та.

«Гривастая старушенция», по словам Антона, дама без определенного возраста, но ярко выраженной социальной принадлежности, а вернее — с демонстративным желанием социально принадлежать. Когда-то. Давно. Тридцать с лишним лет назад.

Вудсток, Хейт, Сен-Луи… Ну конечно, она оттуда, даже если нога не ступала в тех райских кущах.

Дитя благополучных и благонадежных буржуа, возомнившее себя ребенком цветов. И свободы.

Мальчики и девочки, пришедшие на свои земляничные поляны из респектабельных коттеджей, для того чтобы слегка взбудоражить мир и… вернуться обратно спустя десятилетия — к благополучному бытию своих предков. За исключением тех, разумеется, кто зашел слишком далеко в виртуальные дебри придуманных лесов, заплутал и остался. Уже навеки.

Большинство, к счастью, вернулось.

Вроде этой гривастой.

Зажило себе мирно под крышей слегка обветшалых отчих домов, обзавелось потомством, напрочь лишенным устремлений романтической свободы и свободной романтики.

Твидовый костюм как символ британского образования.

Им бы поменяться местами.

Дама в коричневых тонах больше годилась на роль мамаши.

Другая — с оплывшим телом и пухлым лицом, подвижная, невзирая на массу, с буйной шевелюрой мелких «химических» кудряшек, схваченных черным бархатным ободком, увенчанным крупной бабочкой блестящего шифона, — как ни странно, «тянула» на дочь.

По крайней мере казалась существом ведомым, взбалмошным, готовым в любую минуть брякнуть какую-нибудь несуразицу.

Она и теперь умудряется начать беседу именно с того скользкого — отчего бы, кстати? — момента, что несколькими секундами раньше не без труда миновала дочь.

— Вам жутко повезло. Габи уже сказала? Будете наслаждаться здешними прелестями в полном одиночестве. Как полноправная хозяйка замка. Каково, а?

— Замечательно.

— Я, конечно, сказала, мама. Но, к сожалению, это продлится недолго. Уже завтра… Разве ты забыла?..

— Неужели завтра? Мне казалось, впереди еще уйма времени… О Господи!

Последнее — вовсе не потому, что оконфузилась и надо скрыть неловкость.

Неловкости — насколько я понимаю — никакой, и скользкого момента мамаша не прочувствовала вовсе.