Марина Юденич – Доля ангелов (страница 61)
И вот уж локомотив растаял в дымке, оставив после себя острый запах мазута, чего-то еще — чему названия никак не придумают, но всем хорошо известного: мимолетного, вокзального.
И грустно будет ступать восвояси, не слишком старательно переступая лужи, независимо от возраста и близости того, кто только что растворился в туманной дали.
Потому как с раннего возраста человеку на бессознательном уровне доступна простейшая истина о том, что нельзя в одну и ту же реку — дважды.
И значит, не будет уже никогда в природе ничего точно такого же. Туманного перрона и запаха вокзального, неповторимого, тогдашнего. Не случится.
Но что это я?
Каким лирическим ветром навеяло умильное видение далекого детства?
В эту реку — уж точно — хода нет.
А там за стеклянной стеной, гордо несущей на мерцающей поверхности громкую аббревиатуру VIP, нынче совсем другие провожающие: им не зябко, не холодно, не жарко.
Им — никак.
И распахнутые зонты — ясное дело — смотрелись бы атавизмом.
Они собранны и расслабленны одновременно. Внешне — много трудов прилагают, дабы изобразить безразличие ко всему, что творится вокруг. И — ко всем.
Знаю я эти VIP-игры, VIP-гримасы, VIP-представления.
Невидимые миру слезы.
Узок круг, потому всем — или многим по крайней мере — безумно интересно: кто летит, куда, с кем? Дам, разумеется, в большей степени интересуют спутницы именитых персон, туалеты, дорожные сумки и чемоданы, аксессуары. Особая статья: дети — хороши ли, умны, умеют ли держаться, туда ли следуют, куда должны, по общему мнению?
Безгранично жизнерадостными кретинами выглядят только иностранцы — эти наконец возвращаются восвояси, к привычному.
Et cetera…
Нет, определено туда я не хочу.
Птаха надуется, ну и пусть.
Майка исполнит многозначительную мину из серии «Мне давно все ясно».
А…
А больше провожать меня некому.
Такие дела.
Что уж там наплел запыхавшийся Гена «провожающим» — не знаю и знать не хочу. Главное — они не потащились следом.
Мы простились у металлической стойки таможенного контроля.
— Все же… сообщите, если что. Я на связи.
— Обещаю: о моей смерти ты узнаешь первым…
— Типун вам…
— Бывай.
И все.
«Новый мир», в который я погружаюсь теперь со всей отчаянной решимостью, ныряю «рыбкой», вниз головой, будто с головокружительного трамплина, — действительно оказывается новым.
Неузнаваемым.
Совершенно непохожим на тот, сияющий и почти недосягаемый когда-то. Имя ему в приснопамятные годы было — международный аэропорт Шереметьево-2.
Оно звучит так же, но только по форме — по содержанию это был совершенно другой мир. Вернее, осколок другой вселенной, крохотное зеркальце, что обронила в спешке легкомысленная пассажирка-инопланетянка в дамской комнате.
К нему, к чужому потерянному зеркальцу, прилагалось нечто невообразимое: настоящие мерцающие бары с высокими стойками и табуретами, правильными бокалами, льдинками и соломинками.
И бары те работали круглые сутки напролет.
А возле них…
Каких только невообразимо красивых людей, похожих на стадо лиловых фламинго, не доводилось нам наблюдать издалека у этих волшебных оазисов.
Теперь я знаю — это были обычные стюарды и стюардессы, пилоты и, может, техники, случались, наверное, пассажиры.
Теперь я уверена: не пройдет и часа, гибкая пария из тех экзотических красавиц с дежурной улыбкой спросит у меня, как интенсивно прожарить вырезку — mild или с кровью?
Еще мне известно, что уважающие себя пассажиры, если не случилось, конечно, какой погодной заминки, не просиживают штаны у барных стоек, прибывают строго к отлету.
К тому же есть в современных аэропортах местечки более уютные и комфортабельные.
Однако ж — теперь!
Когда-то в незапамятные времена… Двадцать два — если быть точной — года назад две тощих, лохматых особи, одинаково скверно, но с претензией одетых, примостившись подальше от людских глаз, жадно, на двоих съедали безумно вкусный бутерброд с соленой твердой сырокопченой колбасой на кругляшке душистого белого хлеба.
И были почти счастливы.
Потому что каждая про себя мечтала о тех временах, когда таким же нарядным лебедем причалит к мерцающей стойке, чтобы на скорую руку, между римской посадкой и парижским взлетом, проглотить на бегу малюсенькую чашечку кофе.
Мотив известный. Пропетый и перепетый много раз.
К тому же ночные набеги в Шереметьево, закрытое в ту пору для праздношатающейся публики заведение, случались у нас с Антоном нечасто.
Приятель-грузчик от щедрот пьющей души иногда устраивал радости жизни.
Потом… потом мы как-то сразу стали летать «через депутатский», как говорил Нодар.
Потом уж самостоятельно через приснопамятный VIP.
И собственный business-jet Citation X за восемнадцать миллионов долларов был в любую минуту готов к вылету, а аэропорты сродни британскому Biggin Hill[10] — к приему.
И черт бы с ними!
Слава Богу, от «Citation» — особой гордости Антона, самого быстрого самолета этого класса, прозванного летающим «Ferrari», — удалось избавиться на днях, потеряв на разнице самую малость.
Во сто крат больше занимает меня теперешний «Шереметьево» — воистину блеск и нищета цивилизаций.
Нарядные витрины лучших мировых марок, сотни темнокожих, узкоглазых людей, здесь же, на полу, вповалку, фривольно разметавшихся на глянцевом мраморе вестибюля.
И неизменные тетечки, невесть как протянувшие свои нагруженные котомки за бдительные таможенные кордоны. Те самые, что и двадцать лет назад вопили надрывно на перроне Курского вокзала.
И будто сошедшие с рекламы Armani джентльмены, одинаково вдумчиво погруженные в «Financial Times» и «КоммерсантЪ», и спутницы джентльменов — с обложек соседнего «Vouge».
И разумеется, вот оно — во всей своей свежей, первобытной красе, — «племя молодое, незнакомое». Ох, повернулся сейчас в своей последней обители великий пиит, да и не раз, надо полагать. Лет уж пятнадцать тянет зубки к локотку. Об этом ли грезил? Да разве ж укусишь!
Новые, «очень новые», «слишком новые» — каких только эпитетов не прилаживают теперь этой популяции соотечественников.
Я вот, к примеру, говорю: гоблины. И тоже неверно.
Ибо придумано давно и не нами — другим великим: имя им — Шариковы. И к этому — право слово — нечего больше добавить. Классика-с.
И смачные плевки на почти родосском мраморе благоухающих сортиров. Обрывки грязной ваты — не «Татрах» даже, вследствие неуемной рекламы которых менструирует как будто уже вся страна! — в изящных унитазах от Villeroy. И дружественное вполне: «Витьк, спроси у негра зажигалку»…
Это не от экономических неурядиц, долгов Парижскому клубу и даже не от какого не от дефолта.
Это от них — от Шариковых.
Ибо помню, как «Отче наш», любая разруха начинается там и тогда, где и когда существуют желающие гадить мимо унитаза.