Марина Юденич – Доля ангелов (страница 4)
Звучал почему-то отчетливый морской мотив.
Москва, однако ж, город никак не портовый.
Ответ нашелся быстро: с гитарой счастье мое почти не расставалось, любило — в числе прочих — одну славную песню.
Пелось там про город, который называется Москва, улочку, узкую улочку, маленькую комнату, похожую на бочонок, женщину с ниткой бусинок меж ключиц.
Дальше шло вроде немного морское. Хотя не про море вовсе.
Словом, пел Антоша про эту истинную женщину очень проникновенно, и чудилось мне, глупой, что поет про меня.
Казалось, на самом деле похоже.
Потому как «тонкая бронзовая рука» была и «темные печальные зрачки» тоже были. Определенно. И сомнения были по поводу того, кто сотворил меня такую и обрек на все это — Бог или вечный его оппонент? И хотелось, конечно, чтобы Пушкин бредил или Блок, но более всего — девятнадцатилетний мальчик Антоша.
А он и бредил.
Только не мной, а вообще…
Запив с утра пару таблеток ноксирона бутылкой дешевого портвейна.
Бредил натурально.
То клялся истово в любви. В метро, в переходе между станциями, в водовороте толпы, опускался вдруг на колени и долго смотрел в глаза, ничего вокруг не замечая.
То сатанел без повода: мог ударить — не больно, но нарочито оскорбительно, наотмашь — прилюдно, в том же переходе или на перроне.
Однажды от удара с меня слетели очки в дорогой французской оправе, купленной им же, Тошей, у фарцовщика в Столешниковом переулке.
Бог бы с ней, с оправой, хуже то, что без очков я сразу почти ослепла. Близорукость в ту пору была довольно сильной — оба глаза по минус пять. Контактные линзы, лазерные операции — все было потом, потом.
Тогда же народ на платформе испуганно шарахнулся в стороны: вид у любимого был свирепый. Я беспомощно шарила руками в пространстве, пытаясь удержать сокровище.
Горький опыт стремительных расставаний был накоплен. Счастье могло исчезнуть вдруг, грубо отпихнув меня посреди улицы, или, нежно шепнув на ушко: «Посиди в сквере. У меня короткая встреча», раствориться в толпе до глубокой ночи.
Был случай, я сидела на лавочке в ЦПКиО с девяти утра до одиннадцати вечера.
Во-первых, потому, что верила — когда-нибудь он придет.
Во-вторых, потому, что идти было некуда. Грязной квартирой в «Орехово-Кокосово» мы еще не располагали, ночевали у Тошиных приятелей и подруг, в общежитиях, случалось — в подъездах, лифтах, на вокзальных скамейках.
Памятное сидение кончилось тем, что меня забрали в милицию, куда немедленно — словно только того и ждал — явился милый с приятелем москвичом. Приятель размахивал паспортом с пропиской, Антон кричал, что «эти люди не читали Шекспира», я плакала, оттого что сподобилась сравнения с Джульеттой.
Все кончилось хорошо — нас отпустили и даже, кажется, извинились.
Словом, в метро я не столько горевала об утраченных очках — отдельной, надо сказать, особой моей гордости.
Не так стыдилась того, что множество людей стали свидетелями моего унижения.
Главное было — удержать Антона, вцепиться из последних силенок в мускулистую руку, сжать зубы и, сколько ни пытался отпихнуть, сколько ни бил бы снова — не отпустить ни на шаг. Не дать затеряться в толпе, пропасть. Быть может, навсегда.
Это, кстати, был мой вечный кошмар, живший в душе постоянно — наяву и во сне. Он уходит навсегда, а я остаюсь. Одна. В чужом, неласковом городе. Без денег. Без друзей. Без жилья. Но главное — без него. Жизнь кончается.
И я цеплялась.
В метро, однако, Антон отошел удивительно быстро.
Какая-то сердобольная женщина еще увещевала его, придерживала за руку, на всякий случай заслоняя меня большим, полным телом, а решение было уже принято.
Метаморфоза происходила на глазах удивленной публики — распоясавшийся хам стремительно превращался в безрассудно отважного рыцаря.
Легко отстранив добрую женщину, Тоша прыгнул на рельсы.
Толпа ахнула в предчувствии страшного. Придвинулась вплотную к краю платформы, в надежде рассмотреть грядущий кошмар во всех кровавых подробностях. Все, надо полагать, ждали запаха жареной плоти, обугленного тела. К тому же из тоннеля вот-вот должен был появиться электропоезд. Для того, разумеется, чтобы довершить трагедию.
Ничего ужасного, однако, не произошло.
Только страшно завыло и зазвенело вокруг, расталкивая людей, побежали по платформе милиционеры, женщины в форменных тужурках и сатиновых халатах.
Тошу выволокли наверх, скрутили руки, потащили куда-то, я с рыданиями пробивалась следом.
Незрячая, но счастливая.
В отделении милиции он с усмешкой отдал мне очки: «Прозрей, четырехглазая!»
Милиционеры умилились.
Про оплеуху все как-то сразу забыли, зато ясно было — парень жизнью рисковал из-за очков подслеповатой девчонки.
И снова все кончилось благополучно, нас отпустили, не спросив даже документы.
Так жили.
Офис — огромное здание в центре, окнами на Кремль.
Мрамор, стекло, вокруг — гектар английского газона.
По газону — редко — голубые ели. Почти кремлевские, и мысли в этой связи навевают соответствующие.
Собственно, это еще один прием Антонова арсенала — штришками, штрихами, деталями, мелочами и разными действительно серьезными штучками провоцировать определенные ассоциации.
К примеру, день рождения одного из первых лиц в государстве знаменовался появлением в Тошином кабинете огромного букета цветов и скромной коробочки с известным всему миру торговым знаком, оттиснутым где положено. Невелика коробочка, но лежит так, что заметна каждому, заглянувшему в кабинет.
О цветах и разговора нет, — клумба.
К концу дня Антон исчезал вместе с заметными дарами, ничего никому не объясняя.
Большинство понимало все правильно. То есть так, как нужно было Антону.
Как обстояли дела на самом деле, не знал никто, кроме молчаливой охраны, да и та вряд ли что понимала: мало ли в каких особняках справляют какие праздники.
У богатых, как известно…
К тому же я совсем не исключаю, что подарок действительно попадал по назначению. А может, и не попадал. Или попадал, но отнюдь не из рук Антона.
Сплошной туман.
Любимый Тошин камуфляж.
В итоге — в сознании людей рождалась необъяснимая уверенность в Антоновой близости к верхам.
Самым-самым…
Новичков подобное величие приводило в трепет, у людей посвященных — рождало чувство собственной ущербности. «Если это так — а я отчетливо чувствую, что это так, — стало быть, мной что-то упущено, что-то пронесли мимо моего вездесущего носа. Убью гадов!» — последнее относилось к когорте собственных клевретов, ответственных за связи с Олимпом.
Справедливости ради надо отметить — были времена, и близость действительно была.
Но закончилась.