Марина Ясинская – Настоящая фантастика 2015 (страница 115)
Я пожал плечами. Отец помрачнел.
– Так и сказал?
– Да. Трехпалый Борис. Это кто? Вы понимаете?
Отец промолчал.
Прилетела Анюта, за пазухой поллитровочка-бескозырка – белая головка.
– Валька не хотела давать, говорит, «соплями не вышла». А я ей рассказала, что люди у нас из Москвы… так дала. Сказала, что придет.
– Ну вот, гости дорогие, кто ж вас теперь отпустит? – Женщина улыбнулась. – Вся деревня придет.
– Зачем? – не понял я.
– Все правильно, – сказал отец. – Мы остаемся. На могилу завтра поедем.
Кажется, они с Анной отлично поняли друг друга.
«РЕЗОНАНС НА АЛКОГОЛЬ! НИВЕЛИРУЙТЕ, ЕЩЕ! РЕЗОНАНСА НАМ ТОЛЬКО НЕ ХВАТАЛО!»
Анна Савельева правду сказала. Народу набилось – человек двадцать или тридцать. Кто не мог сидеть – стоял. Рассказывали о войне, плакали, пили не чокаясь, принесли еще… я отключился после третьего стакана фронтовых 100 граммов. Запомнил только две граненые стопочки, накрытые черными горбушками, и две свечечки желтенькие, вставленные в плошку с перловой кашей. Свечки, треща, горели, воск стекал в кашу. Потом пели, протяжно, грустно…
Давно я не был у тети Нади. Сестра моей мамы, сестра дяди Жени. Ей он написал последнее письмо. Только я был уверен, что последнее письмо он писал 4 марта, а не восьмого.
Разговор с теткой Надей получился сложный. Упреки, что все племянники ее забыли. Что родная сестра знать не хочет. Под такой соус говорить, что приехал за письмом, значит нарваться на фигулю. Я выбрал тактику примирения и рассказал, что нашли могилу дяди Жени. Эта новость тетю Надю пробудила от обид. Она заинтересовалась. Потом ударилась в воспоминания. С ее слов выходило, что Женя пошел добровольцем вместо отца – деда моего Ивана Алексеевича. Я осторожно подвел тетку к последнему письму.
– Тетя Надя, вот какая ерунда выходит, у мамы хранятся его письма, так последнее от четвертого марта сорок второго, а Анна Савельева говорит, будто Женя ей сказал, что последнее отправил вам восьмого. Вы его получили?
Наступила долгая пауза. Тетка вышла на кухню, вернулась с «Беломором» и пепельницей. Курила молча, потом сказала:
– Глупость какая-то. Я тогда подумала, что он заболел. Умом повредился. Как это цензура пропустила?
– А что там такого?
Она пожала плечами. На мундштуке беломорины отпечаталась помада. Тетка двумя пальцами правой руки держала папиросу. Едучий дым щипал глаза.
– Я не знаю. Я вообще думаю, что писал не он и не мне. Но сохранила этот бред.
– Я могу взглянуть? – Я внутренне напрягся. – Анна Савельева уверена, что перед казнью на дядю Женю сошло откровение и он много чего непонятного наговорил.
Она замяла беломорину в пепельнице, поднялась и вышла в спальню. Вернулась, держа в руке желтый листок. И снова у меня пошло двоение в глазах, будто через стекла смотрю. Через теткину фигуру просветилось что-то странное и исчезло. Крепкая трава у тетки…
Меня прошиб холодный пот, когда дочитал до конца. Тоннельный диод – это мое студенческое прозвище, за худобу и тему курсовых.
Почерк – мой. Это я писал. Я… С ума сойти!
«РЕЗОНАНС! ДАВАЙТЕ ВЫВОДИТЬ! НА СЧЕТ ТРИ…»
Я открыл глаза. Теплый ветерок из кондиционера ласкал волосы и взмокшее лицо. Кто-то осторожно снял с головы шлем. Увесистая штука, похожие на дреды антенны. Полумрак.
– Андрей Викторович! Вы в порядке? – Ассистент Юра по прозвищу Юро Кей – в своем репертуаре. Заразная это штука – американские боевики. Я никак не отойду от ощущения, что нахожусь в другом месте. Должен находиться. И оборудование кругом слишком современное. Ощущение, что садился в более старое кресло и шлем был с толстым шлейфом проводов. Впрочем, ощущение, похожее на дежавю. Будто после очень яркого сна.
– Юр, а чего-то я периодически слыхал какие-то команды – фразы?
– Какие фразы, Андрей Викторович?
– Дисперсия! Резонанс! Сдвиньте частоту! Ты с кем тут?
Юра вытаращился на меня.
– Андрей Викторович! Я тут один, и я молчал. Да и чего говорить, вы ж сами настраивали блок ФАПЧ, чего мне вмешиваться? Вот, все записано, протокол в отдельном файле. Время эксперимента – час двадцать три минуты. Все параметры в норме, давление, пульс, КГР, дыхание. Было пару раз отклонение – то сердечко зачастит, то дыхание. А в целом все о’кей. Так вы в порядке?
– Абсолютно. Видно крепко я поспал. Значит, мне приснилось.
– А что снилось?
– Да так, сумбур всякий. То война, то мирное время. Отца видел во сне, маму. Дядьку – на войне погибшего.
– На какой войне? Афганской?
– На Великой Отечественной.
– Ого!!! – Юра болтал, но дела делал. Сложил распечатку протокола, прошил степлером. – Ну и как там?
– Страшно. И жестоко. – Я открыл холодильник и достал бутылочку газировки. – Юр, ты иди, я еще посижу. Нужно подумать, обмозговать все. Отчет опять же написать. Вот что, Юр, пока не ушел, поройся-ка в Сети, найди мне там двух человек, любые сведения. – Юра сделал стойку. – Путин Владимир Владимирович и Медведев Дмитрий Анатольевич.
– А кто это?
– Если б я знал, наверное, не просил бы поискать материалы. Все, что в открытом доступе.
– Хорошо, Андрей Викторович. Это срочно?
– Ну, вот сделаешь – и дуй домой. – Юра ушел к себе.
Сон, вызванный экспериментом, – необычайно яркий, сочный, смесь реальных воспоминаний и ощущения ирреальности – сна во сне. Чья-то чужая и в то же время моя биография. Я – не я. И рубеж – осень девяносто третьего. Да это год, когда я остался без отца. Год трагический, тяжелый, но там – в той жизни из моего сна – это год фатального перелома в жизни, когда я не мог найти работу, когда мы остались без денег и пришлось бросить аспирантуру, а начались шоп-туры, челночество, рынки и контейнеры, крыши и откаты. Деньги, деньги, я ни о чем не мог думать, кроме денег. Я просыпался с мыслями о деньгах, что заработаю за день, и засыпал с мыслями, что чего-то кому-то должен. Это страшно. Ни на мгновение не расслабиться. Не отвлечься. Да, я неплохо раскрутился. Но я жил без друзей, потому что бизнес не терпит доверия, а дружить и не доверять нельзя. Знакомые, приятели, собутыльники, дистанция и мера доверия. Выплыла из памяти сценка из комедии Гайдая «Деловые люди»: Акула Додсон – и фраза «Боливар не выдержит двоих!». Да. Бизнес, настоящий бизнес – это всегда удел одиночек, умеющих сколотить под собой команду, систему…
Я открыл глаза и выдохнул. Ощущение, будто я вывалялся в помойной яме. Господи, неужели действительно есть реальность, где люди ни о чем не могут больше думать? Где все на свете решают только деньги?
Да, в марте мы с отцом ездили в деревню и нашли могилу дяди Жени. Да, тетка отдала мне странное последнее письмо, и я ломал над ним голову, а потом отец забрал листочек и оно забылось, как забываются странные события, ответа на которые найти не можешь. А дел накапливается столько, что думать о всякой несущественной информации уже некогда. Был только один разговор с отцом: «Почему письмо подписано тобой?» – спросил он. Мне нечего было сказать. Да и что можно было объяснить? Совпадение? Я пошутил: «Послание из будущего? Почему так сложно?» Отец задумался. Бывший военный летчик, штурмовик, полковник авиации, после ранения ушедший в отставку. Во время ГКЧП в августе девяносто первого он был в Белом доме, а у меня начиналась дипломная практика в Зеленограде, и когда я рванулся на площадь Восстания с ним, он жестко сказал: «Хватит меня одного в этой мышеловке, занимайся дипломом!» С того времени он все время был рядом с Руцким. До самой смерти.
Состояние двойного сознания сохранялось. Танки в ряд на мосту перед Белым домом. Этого не было! Не было! Верховный совет принял решение об отставке президента Ельцина и передаче власти на остаток срока вице-президенту. Александр Владимирович доработал срок, потом еще четыре года и передал правление новому президенту Глазьеву, а я в то время уже получил лабораторию в НИИ микроэлектроники. Сказывалось знакомство и покровительство Руцкого. Он нас не забывал. Я, кстати, так и не узнал, как погиб отец. Александр Владимирович пригласил меня через месяц после похорон и вручил орден, которым наградили посмертно, – «За заслуги перед отечеством 1 степени». А когда я спросил, за какие, он грустно улыбнулся в усы и сказал: «Это секрет».