Да как не сварится?
Как на личико твое цветочное
Не зариться?
Для одной твоей лежанки
Я на свет рождена.
Я царевичу служанка —
Не царёва жена.
Обдери меня на лыко,
Псам на ужин изжарь!
Хошь, диковинный с музыкой
Заведу – кубáрь?
Гляжу в зеркальце, дивлюся:
Али грудь плоска?
Хочешь, два тебе – на бусы —
Подарю глазка?
Не введу в расход, – задаром!»
А сынок в ответ,
– К взрослым пасынкам – нестарым
Мачехам ходить не след. —
«Дай подушечку поправлю!»
– Я сам примощусь! —
«Как же так тебя оставлю?»
– Я и сам обойдусь! —
«Ай пониже? Aй повыше?»
– Мне твой вид постыл! —
«Видно, разум твой мальчиший
Звоном пó морю уплыл.
Али ручки не белы?»
– В море пена белей! —
«Али губки не алы?»
– В море зори алей! —
«Али грудь не высока?»
– Мне что грудь – что доска! —
«Можно рядушком прилечь?»
– Постеля узка! —
«Коль и впрямь она узка – свернусь в трубочку!
Говорливые мои шелка? – скину юбочку!
Всё, что знала, позабыла нынче зá ночь я:
Я крестьяночка, твоей души служаночка!»
А Царевич ей в ответ
Опять всё то же:
Всё: негоже, да не трожь,
Не трожь, негоже!
«Али личиком и впрямь не бела?»
– Не страми родство, да брось озорство! —
«Ох, зачем тебя не я родила?»
– Мне не надо твоего – ничего! —
«Ох, височки, волосочки мои!»
– Корабельные досочки мои! —
Поздний свет в ночи, да треньканье струн…
То царевичев усердный шептун
Три свечи зажег – да вниз головой,
Да псалмы поет на лад плясовой.
На угодничков плюет, давит мух,
Черных сродничков своих славит вслух.
– Распотешь себя, душа, распотешь! —
Над лампадочкой святой клонит плешь.
– Слюнка, слюнка моя, верный плевок!
Ты в лампадочке моей – поплавок.
Я недаром старичок-колдунок:
Не царевичев ли вижу челнок?
Шея лебедем, высок, белогруд,
В нем Царевич мой, и я с ним сам-друг.
Всколыхнулася лазурная рябь:
К нам на гусельный на звон – Жар-Корабь!
