Марина Цикадова – Оставьте Алису в покое (страница 17)

– Больно, больно…

Сначала он положил журнальчик на свой стол и направился к выходу. Дернул дверь, но та не поддалась на его манипуляцию и обиженно застучала. Закрыто. Затем он вернулся к столику, предположительно, вытащил ключи из ящичка, и проделав манипуляции, наконец-то открыл дверь и вышел на улицу. Как же медленно он все делает…

– Что ты тут забыла? – Спросил он у Игрули.

– Ногу подвернула… Больно!

– Так, а зачем здесь-то ходила?

– Да какая разница вообще?! Нога, говорю, болит! Ходить не могу!

– Ты с этой школы? Из какого класса?

Не мог поверить своим глазам…

Я воочию наблюдал нпс из “Обливиона”!

И начинал опасаться, что у него произойдет какой-нибудь баг в голове, после чего он может и накинуться на Игрулю. С другой стороны, у их диалога был высокий потенциал длиться целую бесконечность.

Все, я и без того излишне залюбовался этим комичным зрелищем.

Мой выход.

Я обошел здание школы со стороны, дошел до курилки и, провернув данный мне ключ в громоздком замке, оказался в кабинете труда. Внутри едко пахло древесиной от стружки. Бегло пробежавшись по всем помещениям, и даже, на веру, пару раз прокричав стандартное: “Есть кто?”, я пришел—

В кабинет рисования.

Кажется, нет лучшего места, чтобы установить бомбу.

Я чувствовал себя счастливым, потому что все, чего мне хотелось в тот момент – это разрушать. Я чувствовал всем сердцем, что хочу взорвать это место. Расчленить его на куски и навсегда обезобразить.

У меня проснулся творческий порыв. Сбросив с натюрмортной композиции на столике все вялые фрукты, я поставил, взамен, принесенное мною взрывное устройство.

Я так заигрался, что у меня оставалось чуть больше минуты на то, чтобы уйти, а бежать придется через всю школу.

Но я не мог—

Пройти мимо рисунка на ее мольберте.

Это ужасно.

Просто ужасно.

Совершенное отсутствие какой-либо композиции и полное безразличие к базовым пропорциям, но—

Мне—

Нравилось.

Была в этом автопортрете какая-то правдивость, которую я никак не мог распознать в самом авторе рисунка. У меня рука не поднималась уничтожить его, и потому—

забрал вместе с собой.

Настоящее искусство может быть только искренним.

***

Я покинул школу и вернулся в кусты. Охранник стоял ко мне спиной, поэтому я беззастенчиво сигнализировал Игруле при помощи рук.

– Ты мне скажи, – допрашивал ее охранник, – у какого преподавателя ты в классе?

Бедная Игруля…

Раздался взрыв.

Честно говоря, я ожидал чего-то более впечатляющего.

“Образовался взрыв. Огромный огненный шар, сила света которого намного ярче солнца. Шар превращается в огромный светящийся купол. Яркое свечение еще продолжается. Оно длится необычайно долго. Гул страшной силы сопутствует приходу ударной волны! Постепенно пары воды, сконденсировавшийся за фронтом ударной волны рассеиваются. Раскаленное облако уходит вверх и увлекает за собой гигантский пылевой столб!”

Примерно так я себе это воображал.

На деле же все было куда более прозаично. Сначала на другой стороне школы, где находился кабинет рисования, раздался жалкий хлопок, и тотчас стихло.

Неужели все зря? Бомба оказалась недостаточной силы или же не сработала правильным образом? Я уже начинал печалиться по той причине, что все в пустую—

Раздался взрыв! (х2)

Тотчас оглушило. Гул взрыва напоминал мне вопль ненависти. В тот же момент сигнализации припаркованных поблизости машин завизжали в демоническом хоре. В небо заструился провод из черной гари, а после—

Школа с оглушающим грохотом стала сдуваться подобно карточному домику, пожираемая огнем.

Издалека завывала пожарная сирена.

У писателя Довлатова есть юмористический рассказ о скульптуре Ленина, который, будучи уже в кепке, вторую держал в руке. Охранник тоже напоминал мне нечто гротескное. Он молча смотрел на пожар и все норовился снять с головы фантомную шапку, но осознавая ее отсутствие, принимался почесывать собственную плешь.

Я подбежал к Игруле.

– Надо уходить.

Ноль реакции.

– Я понимаю, что ты пребываешь в восторге. – Говорил я Игруле и в тот же момент дергал ее за рукав. – Сам считаю, что мы с тобой сделали нечто богоугодное, но… Нам, в самом деле, нужно уходить, пока нас не поймали.

Ноль реакции.

Игруля не могла оторвать завороженных глаз от порывов пламени. Сверкающая в огненных лучах слеза счастья стекала по ее щеке.

– Я всегда мечтала это сделать…

***

Мне стало страшно.

Фойе школы намеревалось сгореть дотла. У самого входа стояла маленькая девочка. Та самая девочка, что пропала. Чьи листовки о пропаже висели на каждом углу. Кажется, ее совсем не пугало то, что происходит. Она угрожающе смотрела на меня, а после—

Ее завалило обломками.

Показалось—Показалось—Показалось…

***

Мы бесконечно шли по влажному асфальту, подгоняемые скромными каплями дождя. Не выбирали направления, а именно, что стремились прочь с места преступления. И все же, дошли до подъезда Игрули, где сели на лавочку. Нас окружили подгнившие листья клена. Помолчали.

Голос Игрули подобно скальпелю разрезал торт из полуночной тишины:

– Аня будет рада узнать о том, что мы сделали.

– Да.

– Жаль, что ее не было с нами…

– Да.

– Нам надо почаще собираться вместе, делать что-то веселое, что думаешь!?

Я не был уверен в том, что она заметила мой утвердительный кивок в темноте, и поспешил было сказать что-то вроде: “Да, думаю, что ты права, и нам, в самом деле, стоило бы почаще вот так собираться, но не взрывать государственные учреждения, а, я не знаю, в кино, там, сходить, или, может быть, фиг знает, на каток какой-нибудь, я не знаю…” но я и этого не озвучил, не сказал также и ничего подобного, – я вообще ничего не сказал, потому что—

У меня не было и малейшего представления о том, что меня ждет в будущем.