Марина Целовальникова – Все тропы ведут домой (страница 1)
Марина Целовальникова
Все тропы ведут домой
ГЛАВА 1. БЕЛАЯ ВСПЫШКА
Смех Вани гремел в салоне, как весенний гром. Он снова рассказывал какую-то нелепую шутку, размахивая руками, а Валерия, улыбаясь, смотрела на дорогу. Повернулась, чтобы подыграть ему – и застыла.
Иван смотрел вперёд. Не вперёд – в пустоту. Его лицо стало восковым, а глаза – огромными, незнакомыми. Он медленно, как в дурном сне, поднял руку и показал пальцем куда-то перед ними.
Мир взорвался.
Визг тормозов, рвущий барабанные перепонки. Салон наполнился невесомостью, вырвавшей её из кресла. Удар. Глухой, костяной, впившийся в позвоночник белым пламенем. Оно выжгло всё: Ванин смех, песню по радио, само ощущение жизни.
Сквозь оглушительную тишину, наступившую после крушения, пробился хриплый голос из динамиков.
«…закрой за мной дверь, я ухожу…»
Перед ней стоял Иван. Не в машине. В клубящемся тумане, что заполнил салон. Его взгляд был полон вселенской, неуловимой печали.
– Ванюшка… – попыталась крикнуть она, но звук застрял в горле.
Он покачал головой и начал таять, растворяться в воздухе, как дым. Она протянула руку, пытаясь удержать, схватить, вцепиться…
«…и никто не сможет нам помочь…»
– Останься!
Пиии-пиии-пиии-пиии…
Резкий, электронный звук ворвался в кошмар и разорвал его. Валерия дёрнулась и разлепила веки. В комнате стоял противный писк будильника. Сердце колотилось где-то в горле, всё тело била мелкая дрожь.
Она лежала, не двигаясь, впитывая в себя тишину. Холодный пот стекал по вискам. Эти кошмары длились уже два года. Два года, как Ванюшки, её лучшего друга детства, не было. Слова из песни «никто не сможет нам помочь» звучали не как строчка – как приговор, вынесенный ей самой судьбой.
Она перевела взгляд на инвалидную коляску, застывшую у кровати. Весеннее утро начиналось с воспоминания о том, как он ушёл, а она осталась.
С трудом нащупав на тумбочке блистер с таблетками, она привстала на локти. Знакомая, тупая боль отозвалась в спине, в пояснице – вечное напоминание. Пальцы плохо слушались, одеревеневшие от утренней спастики. Одну капсулу она выронила, и та со звонком покатилась под кровать – потерянный на сегодня солдат в её войне с болью. Привстать было мучительно. Острая, жгучая молния ударила от копчика вверх по позвоночнику, заставив её задохнуться. Взяв стакан с водой, она разом опрокинула горсть пилюль и с облегчением рухнула на подушку, чувствуя, как холодная влага от пота проступает на лбу. Каждое утро было маленьким повторением той аварии.
Солнечные зайчики плясали на потолке, но она смотрела сквозь них, видя лишь отсвет той самой белой вспышки.
Два года назад слова врача прозвучали как окончательный вердикт: «Вы больше не сможете ходить». Тяжёлое повреждение на уровне пояснично-крестцового отдела. Нервы, отвечающие за ноги и тазовые органы, разорваны. Ещё никогда за свои 25 лет Валерия не чувствовала такого леденящего, животного ужаса. Каждую минуту она прокручивала в голове ту аварию. И каждый раз винила только себя.
В дверь постучали.
– Открыто, – тихо сказала Лера.
Дверь скрипнула, и в комнату вошла Антонина Ивановна.
– Привет, птичка. Ну как ты тут? – её серые глаза, лучистые и живые, с беспокойством скользнули по Валерии. Поставив пакеты с продуктами на стул, женщина поправила выбившиеся из светлого хвостика кудряшки.
Не дожидаясь ответа, она мягко, но уверенно обняла Леру и помогла ей перебраться с кровати в кресло. За два года Антонина стала ей ближе многих. Она была единственным человеком, который видел её не как инвалида или объект жалости, а просто как Леру. Она знала, что таблетки нужно раскладывать на тумбочке слева, потому что правой рукой Лере было больно тянуться. Она приносила ей не просто «вкусняшки», а именно пончики с клубничной начинкой, о которых Лера случайно обмолвилась полгода назад. В этой войне за выживание Антонина Ивановна была её единственным тылом.
– Спасибо, – тихо, с неизбывной грустью в глазах, отозвалась девушка.
– Я тебе тут вкусняшек купила, – женщина подмигнула. – Всё, как ты любишь. Ладненько, я в обед зайду, хорошо? Ещё что нужно?
– Нет… Если что – позвоню. Хорошего дня.
Когда дверь закрылась, Валерия подкатилась к пакетам. Порылась на дне и достала бумажную коробку с пончиками. Позавтракала на автомате, не чувствуя вкуса, и взяла ноутбук.
Листая ленту в соцсети, она наткнулась на странную рекламу. На тёмном фоне светилась загадочная надпись: «Осознанные сновидения. Стань хозяином своих снов».
Курсор на секунду замер. Сердце ёкнуло. Воспоминание о Ванюшкином взгляде, полном печали, пронзило её острее боли в спине.
«Осознанные сновидения», – прошептала она. Это звучало как безумие. Но разве её нынешняя жизнь не была большим безумием? Вечно глотая таблетки, чтобы заглушить боль, которая была единственным, что она чувствовала по-настоящему? Она посмотрела на зайчиков на потолке. Они были так же недосягаемы, как и всё, что было до аварии. Но что, если во сне нет ни боли, ни коляски? Что, если там можно не только ходить, но и… найти его?
Этой мысли было достаточно. Дрожащим пальцем она нажала «Приобрести».
ГЛАВА 2. ШРАМ
Курс по осознанным снам стал для Валерии не просто увлечением – единственным лучом в кромешной тьме ее существования. Открыв первый урок, она впивалась в каждую строчку с жадностью утопающего. Здесь, в этих текстах, таилась возможность сбежать. Не из квартиры – из собственного тела.
Она так погрузилась в чтение, что не заметила, как наступил обед. В дверь постучали.
– Лерочка, это я! – раздался знакомый голос за дверью.
Антонина Ивановна вошла, снимая потрепанную куртку. Ее появление было как глоток свежего воздуха в этом затхлом мире – но вместе с ним приходило и горькое осознание реальности.
– Таблетки выпила? – женщина бросила взгляд на нетронутый блистер на тумбочке.
– Нет, я… занята. Забыла, – Лера не отрывала глаз от экрана.
– Давай, выпей. Потом тебе переодеться нужно.
От этих слов в груди у Валерии все сжималось. «Переодеться» – такой безобидный бытовой ритуал. Но для нее он означал очередное унижение. Ее тело стало предателем, молчаливым и беспощадным. Оно больше не посылало сигналов, не спрашивало разрешения. Оно просто в любой момент могло напомнить о ее положении холодной влагой, липким стыдом, который приходилось скрывать под одеждой. Каждая такая «осечка» была маленькой смертью, подтверждением, что она потеряла контроль над самой базовой функцией.
– Лерчик-птенчик, что тебе приготовить? Супчик или макароны?
– Честно… ничего не хочется. Но давайте суп, – Лера уставилась в окно, где за стеклом кипела жизнь, к которой она больше не принадлежала.
– Может, прогуляемся сегодня? – предложила сиделка.
– Сегодня нет. Я… занята.
– Чем это?
– Я купила курс. По осознанным снам, – на губах Валерии дрогнула слабая улыбка. – Очень интересное описание было.
– Не знаю я про твои сны, – фыркнула Антонина, но тут же смягчилась. – Но главное, чтобы тебе было чем заняться.
Пока варился бульон, Антонина двигалась по кухне, напевая что-то под нос. Ее обычная жизнерадостность сегодня резала слух.
– Лера, а когда к тебе твоя подружка-то приедет? Сонька?
– Не знаю, – девушка отвечала рассеянно. – Она за два года всего три раза приезжала.
– Но ведь у тебя скоро день рождения! Двадцать шесть лет, как-никак!
– Ну, какой скоро? В июле, через три месяца. Сонька сказала, что в этом году не получится.
– А больше-то друзей у меня и нет, – звучало как приговор.
В комнате повисла тягостная пауза. Антонина перебирала продукты в холодильнике, будто ища повод заговорить.
– Слушай, Лер, я никогда не спрашивала… а где твои родители?
Валерия вздрогнула, словно от прикосновения к ране. Она долго смотрела на свои руки, лежавшие на подлокотниках кресла.
– Я детдомовская. Меня удочерили в десять лет, – она начала нервно перебирать пальцами складки на одежде. – Всегда за каждую провинность били. Мне одна соседка потом рассказала, что слышала, как они говорили… Моя родная мать оставила мне квартиру. А удочерили меня ради пособий.в
Антонина замерла у плиты, не решаясь прервать.
– У них еще трое таких же, из детдомов. Все они меня доставали. В шестнадцать я узнала, где та квартира… и сбежала. Искать меня они не стали. Деньги им платят – и ладно.
Антонина молча подошла и обняла ее. Это был не тот жалостливый, осторожный объятие, которые Лера ненавидела. Это было крепкое, почти материнское объятие.
– Тяжелая у тебя доля, девочка, – прошептала она. – Держись.
Когда суп был съеден, а Антонина, переодев ее, ушла к другому подопечному, в квартире воцарилась знакомая гнетущая тишина.
Валерия подкатила к зеркалу в прихожей. В отражении на нее смотрела незнакомая женщина с короткими каштановыми волосами и огромными глазами, в которых застыла вечная боль. Но хуже всего был шрам. Безобразный, багровый рубец, навсегда прочертивший ее лицо от уголка губы почти до уха. Врач, что зашивал ее тогда, был, видимо, редким косоруким уродом. Потому что выглядело это отвратительно.