Марина Сычева – Солнце в силках (страница 51)
– Табата… Это же я, Алтаана…
Олень потянулся вперед, к ее руке, раздувая ноздри. Алтаана улыбнулась грустно, развернула ладонь, готовя коснуться влажного носа.
Желтизна в глазах оленя стремительно таяла, почти не шевелилась опавшая на снег тьма, но в душе напряженно наблюдавшей за ними удаганки все вопило от ужаса. Она вслушивалась в оленя, но не слышала ничего, совсем ничего, словно на нее напала внезапная глухота. Нет облегчения, нет любви, только пустота. Пустота, а что за ней?
Тураах вскрикнула за миг до того, как Умун ударил. Вспыхнули бешено-желтым глаза. Взметнулась тьма, целя в сердце Алтааны.
Все, что жило и кипело в душе, Тураах бросила вперед, силясь закрыть Алтаану, но не успевала. Ужасающе не успевала.
Зато успел Суодолбы.
Полуабаас не спускал глаз с Алтааны, медленно приближающейся к оленю.
Она говорила что-то ласково-жалостливое, тянулась к зверю, и тот менялся на глазах, превращаясь из Неведомого, окутанного тьмой существа в лесного красавца, но Суодолбы не верил в это превращение. Не верил или не хотел верить в то, что лишало его последней надежды?
В груди жгло нестерпимо, такой мешанины чувств полуабаас не испытывал никогда. Боль от грядущей потери, обжигающая зависть к тому, чье имя она шепчет с любовью, и дикий, животный страх за Алтаану. Любовь… Неужели то, что выламывало ребра, это она и есть? Любовь? Если это так мучительно, так больно, разве может любовь одолеть Умуна?
Алтаана протянула руку, готовая коснуться оленьей морды.
Не надо, не делай этого!
Ужас толкнул его вперед раньше, чем Суодолбы заметил, что тьма под ногами оленя зашевелилась. Раньше, чем ликующе блеснули хищной желтизной глаза зверя. Раньше, чем оленья морда сменилась волчьим оскалом. Только поэтому полуабаас почти успел.
Суодолбы летел, вложив всю боль и страх в мощные прыжки. Он видел, как тьма взметнулась, ударила, отбрасывая Алтаану назад, наваливаясь на нее.
Еще немного.
Пальцы полуабааса сжали тонкое предплечье Алтааны. Он рванул ее на себя, вытягивая из бушующего мрака, закрывая собой.
Спину пронзила боль, будто кожу сдирали. Кусками срывали со спины. Но эта боль была несравнима с той, что раздирала душу: жива ли?
Суодолбы рванулся. Бурю мрака за его спиной прорезал ветер, помогая высвободиться. Стряхнув с себя щупальца мрака, Суодолбы подхватил бесчувственную Алтаану и отскочил в сторону, на лед.
Склонился над ней, заглянул в лицо. Будь жива, только будь жива!
Позади кипели, сшибаясь, мрак и ветер – это Тураах сдерживала натиск Неведомого.
Мощная струя воздуха врезается в тьму, стремительно несется вперед, разрывая попадающиеся на пути черные сгустки. Тураах рвется к Умуну изо всех сил: дотянуться, ударить в его оскаленную морду. Но ветер слабеет в вязкой тьме, истаивает, не достигнув цели.
Ответный удар обрушивается сразу с трех сторон, удаганка едва успевает отбить кипящие ненавистью щупальца. Отсюда не дотянуться! Нужно ближе.
Тураах глубже зачерпывает из колодца своих сил, поднимая из недр души все, что там кроется: страх, надежду, зависть, одиночество, любовь. Все то, что составляет ее суть.
Ветер ревет бешено, охватывает ее целиком, заключая в круг. И ураган по имени Тураах бросается сквозь тьму.
Даже в вихре силы удаганка чувствует, как наваливается смрадная тьма. Давление нарастает, и, когда оно становится невыносимым, Тураах пускает всю свою мощь в ухмыляющуюся морду Умуна, оставляя себя без защиты.
Со страшным воем ветер раздирает тьму и достает! Захлестывает Неведомого. На миг ослепнув от напряжения, Тураах падает на колени.
Получилось?
Вой ветра стихает, и над берегом проносится странный, скрипящий звук. Звук, от которого кровь стынет в жилах Тураах: это лающе, по-волчьи смеется Умун.
Тураах поднимает голову и натыкается на его холодный взгляд. Невиданное, жуткое существо с телом оленя и волчьей мордой, залитое кровью. Хохочет. Скалится.
Напрасно. Все напрасно.
Тураах силится обернуться, но желтые глаза не пускают ее. Остается только надеяться, что остальные успеют уйти.
Умун надвигается, стягивая разметанные ростки тьмы к своим ногам.
Но тут из-за спины Тураах раздается страшный голос, такой дикий, что удаганка не сразу понимает, что он принадлежит Суодолбы.
– Табата-ойуун! Если твою душу не поглотил Умун, если ты жив еще, как утверждала Алтаана, слушай! – Тураах выдыхает, ощущая, как ослабевает пригвоздивший ее к месту тяжелый взгляд Умуна. – Она шла к тебе сквозь мрак и холод, она верила в твою любовь! А ты позволил тьме растерзать ее!
Дурак, что он делает! Почему не уходит? И все же выходка Суодолбы дарит ей еще одну возможность.
Медленно-медленно Тураах вытягивает бычах, висящий у нее на поясе. Ложится на снег. Ползет из последних сил.
Лишь бы хватило времени.
– Так знай же: она дышит! Алтаана жива! Но тебе она не достанется! Она будет моей!
Еще один рывок. Пожалуйста, еще один рывок.
Удаганка слышит, как трещит под ногами удаляющегося Суодолбы лед. Но все это уже не важно.
Важно другое.
Олень встает на дыбы, копыта мелькают почти над самой ее головой, и Тураах всем телом устремляется вперед, за рукой, сжимающей нож.
Лезвие входит в мягкое оленье брюхо немного ниже намеченной точки, сверху рушится пронзительный вой.
Тураах падает под копыта, не понимая уже, что накрывает ее: боль, кровь или мрак.
Он прячется в свое отчаяние, укутывается в него, как в доху, но от того, что кроется внутри, терзает и ласкает одновременно, светится двумя каплями янтаря, не укрыться.
Над его коконом бушует тьма, ну и что? Сейчас, когда он вспомнил: Алтаана погибла, он своими руками толкнул ее в лапы абааса, – есть ли смысл бороться со злом, разделившим с ним шкуру оленя? Пусть пьет его силы, пока не иссякнут. Пусть переваривает его душу, пока не останется от Табаты-ойууна ничего. Вряд ли Умун подавится его болью и отчаяньем.
Только бы янтарные глаза остались с ним до конца.
Иногда сквозь рев бушующего мрака Табате слышится звенящий голос Алтааны. Он ловит его мелодичный перезвон: воспоминания живут в нем, раз есть глаза, почему бы не быть голосу?
И все же странно: голос доносится снаружи, а не здесь, внутри.
Табата вслушивается в гудящий мрак, как слушают треск самого злого мороза из теплой юрты. И вдруг вместо мелодичного голоса Алтааны тьму разбивает другой, грому подобный рык, почти выплевывая его имя:
Все это Табата знает и так. Да, он виноват. Страшно виноват. Но обвинения, брошенные кем-то неведомым, чужим, причиняют боль.
Кто ты, чужак, знающий, что я сделал и чего не сделал?
Что тебе до меня и до Алтааны?
Жива? Слово бьет под дых, вышибая воздух. Что это, злая насмешка? Очередная уловка Умуна? И все же рев чужака воскрешает в душе Табаты надежду.
Ойуун бросается сквозь мрак на голос: убедиться, увидеть своими глазами.
Свет ударяет в привыкшие к непроглядной тьме глаза, ослепляет. Но Табата замечает гороподобную фигуру кричавшего. Абаас! А в длинных, бугрящихся мышцами руках абааса – Алтаана. Лицо бледное, почти бескровное. Глаза закрыты. Ветер треплет непривычно короткие медные волосы, позволяя лучам заходящего солнца путаться в них.
Мир выворачивается наизнанку, делая возможным совершенно невозможное. Нет, делая невозможное действительностью.
Абаас разворачивается и несется по льду, уносит Алтаану прочь. Снова. Как тогда.
Нет, Табата не может вновь ее потерять!
В нем вскипают сила и гнев, поднимаются могучей волной, заставляя встать на дыбы оленя, в чьем теле заключена его душа.