Марина Сычева – Солнце в силках (страница 17)

Последняя фраза Тайаха, произнесенная с нажимом, словно толкнула Табату вперед. Он обвел взглядом притихших охотников и заговорил, вглядываясь в Сэмэтэя:

– В сердце твоем роится тьма, дархан Сэмэтэй! Ты ведь не за правдой пришел. За местью. Вернет ли месть твоего сына? Разумнее беспокоиться о нашей безопасности, а не затевать распри. Нужно найти и искоренить зло. Две ночи вглядывался я в чащу, но расстояние не позволяет мне нащупать след. На рассвете я отправлюсь в лес, на прогалину, омытую кровью ваших детей и братьев. Быть может, там я найду ответ. Отправишься ли ты со мной?

Безумный блеск в глазах старика потух. Сэмэтэй опустил голову и сразу как-то сгорбился. Перед Табатой стоял не разъяренный охотник, а согнутый горем отец.

– Нет, – глухо сказал Сэмэтэй. – Ты прав, мальчик. Жажда мести застилает мне глаза, не дает ясно мыслить. Но одно я знаю точно: веры ойуунам во мне больше нет. И я не ручаюсь, что, последовав за тобой, я не вонзил бы острый нож тебе в спину. Ищи, рой носом землю, а я буду ждать твоего ответа здесь. В чащу мне теперь нет хода.

Не поднимая головы, старик побрел к улусу. Его сыновья, Эркин и Эрхан, двинулись за ним. Толпа расступилась, пропуская их. Табата выждал несколько мгновений и обратился к оставшимся:

– Найдется мне спутник среди вас, охотники?

Легкий шепот прошел по рядам, но никто не откликнулся на призыв. Страх перед неведомым владел людьми, Табата чуял его. В тишине люди неловко переминались с ноги на ногу, озирались. Когда стало понятно, что добровольцев не будет, один за другим собравшиеся стали расходиться. Вскоре у костра остались всего трое: молодой шаман, Тайах-ойуун да Бэргэн.

– И эти люди зовутся охотниками! – горько произнес Бэргэн. – Я пойду с тобой, Табата.

– Спасибо, брат. Но нет. Зима наступает на пятки: кто-то должен вести охотников.

Бэргэн вгляделся в лицо брата, дивясь тому, как он повзрослел, хлопнул его тяжелой ладонью по плечу и отправился в улус.

Только теперь, когда все разошлись, на Табату навалилась тяжесть. Он опустился на землю у костра и закрыл лицо руками.

– Ты все сделал правильно, – проговорил Тайах-ойуун. – И решение принял верное. Рассвет скоро. Перед дальней дорого нужно отдохнуть.

Табата горько усмехнулся. Отдохнуть? Тело ломило от усталости, но спать… О сне не было даже мыслей. Тайах-ойуун, словно почувствовав, что Табату тяготит чужое присутствие, двинулся прочь, но вдруг приостановился, достал что-то из-за пазухи:

– Вот, это же твой оберег? Нашел у кострища…

Табата, недоумевая, взял из рук наставника шнурок. Кисточка из волчьего меха. Олений рог. Металлическая пластина. Что-то тревожное было связано с этой вещью…

Перед глазами всплыл рыбий скелет. Вспомнились ссора, слезы в глазах Тураах. Подозрения, которые Табата решительно отогнал от себя недавно, снова угнездились в голове. В ушах настойчиво застучало: «Чтобы открыть путь злу, нужна мощь. Злость. Черная обида».

А что, если?..

Ты ведь завидовала, да, Тураах? С головой ушел в учение, не замечал, но чувствовал твою зависть. Она сопровождала меня всюду.

Ты тоже хотела признания! Чтобы к тебе шли с просьбами, чтобы твою силу ценили. Тебя – не замечали. Намеренно не замечали. А меня признали. Пусть не сразу, но мне нашлось место в улусе. Ревность как нарыв. Зудит, чешется, не дает спать. Лучше бы не трогать, но не получается.

Ты приходила поддержать, я оттолкнул. Не хотел, просто не вовремя все случилось. Могло ли это стать причиной? Ведь тебя не было – не было, я знаю! – вместе со всеми, когда я обращался к Баай Байанаю! Где ты была, Тураах?

Тайах добр, он не верит, что тебе хватило бы сил. Но я-то знаю. Я так и не рассказал ему, как легко ты докричалась до меня тогда, осенью, через тайгу и как не пустила меня в себя, когда я попытался сделать то же.

Зависть и обида. Обида на меня. Это твоя месть? Попытка настроить против меня деревню, занять мое место. О, если, если это твои происки… Берегись! Я не прощу тебе крови моих людей!

Где ты была тем утром, Тураах?!

Ты все делаешь правильно, мальчик! Идешь, как покорный бычок, куда тебя гонят, и не ведаешь, что ведут тебя на заклание.

Но это еще не скоро, не сейчас. А пока копи в себе злость, терзайся ужасной догадкой, что я поселил в тебе. Стань лавиной, что сметает все препятствия на пути. На моем пути. Твоими руками, Табата, я уничтожу и девочку, и назойливого кузнеца.

То, что было некогда Тайахом, оскалилось. Во тьме некому было всмотреться в лицо ойууна. Сейчас это и лицом-то назвать было трудно. В заострившихся чертах проступало звериное, хищное, жуткое.

Умун довольно потирал руки. Он видел: у потухшего костра сидит все больше мрачнеющий Табата. Сжимает в побелевших от напряжения пальцах оберег удаганки, и страшное его сомнение перерастает в уверенность.

Решайся!

Тревожить носящую бремя мать не хотелось. Да хранит ее и ребенка Уот Иччитэ, дух рода и домашнего очага! А сон все не шел. Едва стало светлеть, Тураах вышла из юрты, тихо прикрыв за собой дверь.

В едва светлеющем воздухе предчувствовалась беда. Спящий улус затаился, выжидая. Только в кузне плясали рыжие отсветы да постукивали молоточки.

Тураах направилась в чащу. Со дня возвращения охотников в улусе она не появлялась, даже на похоронах не была. Впрочем, Тураах и не звали. Она часами пропадала в лесу. Искала ответы, раз за разом пыталась пробиться сквозь кровавую пелену, скрывавшую злополучную поляну от взгляда. Найти следы медведицы и ее медвежонка не получалось. Растворились. Сгинули. Словно никогда их и не было.

Тураах подозревала: разъяренная самка не была живым существом. Морок. Абаас. И все же отправила Серобокую облететь лес: не окажутся ли птичьи глаза зорче шаманьих.

Выйдя на знакомую, облюбованную еще прошлой осенью полянку, Тураах опустилась на непрогретую землю. Выровняв дыхание с ритмом леса, устремила внутренний взор в чащу.

И ухнула в кровавую пелену. Ни тропы, ни шорохов леса, даже шагов не слыхать. Только злая воля и ощущение пристального взгляда в спину.

Тураах брела в кровавой дымке, вне времени, вне мира. Расступись, пелена, впусти на место гибели охотников!

Удаганка знала: не впустит, ей достанутся только крики и ужас. Яростный рев, хруст костей и крики боли – раз за разом. Знала, но это все равно заставало ее врасплох, сердце все равно ухало в пустоту.

Туман не расступался, но память Тураах воскрешала виденное. Ужас в стекленеющих глазах Тыгына. Ярость Сэмэтэя – прикрытие для боли. Она вспоминала, и страх заставлял каждый волосок на теле вставать дыбом. Где тут искать ответы, когда все внутри рвется: беги прочь. Удаганка прикусила губу сильно, до ржавого во рту – и ее выбросило из кровавого тумана на лесную поляну.

Она сжалась, стараясь унять дрожь и совладать с подступавшими слезами, но ощущение опасности не пропало. Тураах всем телом ощущала полный ненависти взгляд. Не тот, ставший привычным, взгляд желтых глаз. Другой.

– Снова готовишь кровавый пир, удаган? Одного тебе мало было? – голос Табаты был непривычно холодным и жестким.

Не заметила. Не учуяла его приближения. Слишком глубоко ушла в красный туман, провались он пропадом! Превозмогая тяжесть чужой, навалившейся на плечи силы, Тураах поднялась.

– О чем ты, Табата? – она уже все поняла. И это понимание ошеломило куда сильнее, чем давление силы ойууна. Бывший друг, разделявший все проказы и наказания, был уверен: смерть охотников на ее руках.

– Не смей притворяться, что не понимаешь!

Воздух искрил от ненависти, она окутывала Табату, словно кокон. Стена. И глаза у Табаты бешеные.

Слова не помогут. Бесполезно.

Она потянулась вперед, кинулась всеми своими помыслами к Табате. Стрелой разрезала звенящий воздух.

– Не я! Я пыталась предупредить! Помочь! – беззвучно кричала Тураах, отчаянно бросая в ойууна воспоминания. – Вот, вот, смотри: вещий сон; я бегу к тебе, задыхаясь, а потом… решаю повременить; вот жду, выглядываю тебя, Табата, после алгыса, но ты исчезаешь; вот слежу за охотниками глазами сестер-ворон, но не успеваю, не успеваю вмешаться… Вот она вся я, перед тобой, как на ладони! Бери мою память, ну смотри же! Смотри!

Преграда, окружавшая Табату, не поддавалась. Тураах билась в невидимую стену, раздирая душу до кровавых ссадин. Открылась, как никогда и ни перед кем не открывалась. Табата был глух и слеп. Он видел перед собой врага.

Тураах, уже почти безнадежно скребущаяся в стену (пусти меня! пусти!), уловила сгущающуюся тьму в глазах ойууна. Отпрянула почти в тот же миг, когда обкусанные губы Табаты выплюнули:

– Ведь это твоих рук дело, удаган Тураах!

И шаман ударил.

Чоррун занес тяжелый молот для удара по пышущей жаром заготовке – и напряженно замер. На руках его проступили жилы, но кузнец, не замечая боли в налившихся мышцах, прислушивался к чему-то неведомому, доступному только ему. Подмастерье, державший щипцами раскаленную заготовку, удивленно поднял глаза на мастера.

– Что они творят! – громыхнул Чоррун. – Тимир, где тебя абаасы носят, перехвати-ка!

Тимир, возникший из клубов пара, ухнул, принял тяжелый молот из рук мастера и вопросительно взглянул на Чорруна, но он, ругаясь последними словами, уже хромал прочь из кузницы.

Младшие подмастерья, раскрыв рты, замерли у мехов. Тимир, привыкший без лишних слов исполнять приказы Чорруна, прикрикнул на них: