Марина Сычева – Солнце в силках (страница 13)

Звонкий хлопок в ладоши – и Тураах сорвалась с места, заставив ворону неловко вспорхнуть с плеча и возмущенно каркнуть. Теперь у Тураах было важное дело.

Проклятый кузнец! Он что-то чувствует, глаз не спускает с ойууна. Нужно быть осмотрительнее.

Еще и девчонка все набирает силу. Надо же, справилась с Кутаар! Загнала трусливую старуху в самую далекую нору Нижнего мира.

Нужно избавиться от названной дочери Ворона, да так, чтобы даже тень подозрения не упала на него, иначе рухнет тщательно выверенный план. Хорошо бы и ворчливого кузнеца прижать. Но как убить двух зайцев одним ударом?

В душе ойууна, мерившего шагами свою урасу, клокотала черная злоба. Тьма смела все преграды, червь вырвался наружу, и только глубоко-глубоко еще теплился свет, носивший имя Тайах.

Умун не мог выжечь этот теплый комочек, не рискуя потерять человеческий облик, но свет саднил, ранил, мешал сосредоточиться.

Что ж, соперничество с Тураах действительно принесло пользу: Табата жадно бросился в учение, стал серьезнее и сосредоточеннее. Он набирал силу, а то, что эта сила никогда не сравнится с мощью удаганки, только на руку Умуну. Когда придет время, с Табатой будет легче справиться.

Тело старого шамана, направившего все силы на то, чтобы удержать Умуна, быстро дряхлело. Но потерпеть оставалось совсем немного: ближе к осени Табата совершит первый алгыс, войдет в силу, и тогда…

Что, если Табата не справится? Не справится, а обвинят в этом удаганку…

Хищная усмешка исказила лицо шамана.

Стояла самая жаркая пора лета. Ребятня плескалась в озере, а затем подставляла усыпанные бисеринками воды спины жарким лучам белоликого солнца. Старики грелись на солнышке, вспоминая молодость. Женщины, утомленные зноем, по вечерам собирались у колодца больше ради разговоров, чем по хозяйским хлопотам. Охотники готовились к грядущей поре большой охоты. Но все они: дети и старики, женщины и мужчины – обсуждали молодого шамана, которому предстояло произнести свой первый алгыс к Баай Байанаю на исходе лета. Весть об этом событии занимала жителей улуса даже больше, чем с небывалым размахом прошедший Ысыах.

Ледяные струи, стекавшие по белым бокам ледника, смыли с души Тураах черную зависть, и многочисленные хвалы юному шаману, доносившиеся со всех сторон, больше не ранили ее. Тураах занимала теперь новая задача – оберег.

Долгое время она кропотливо отбирала материалы, и вот наконец все было готово.

Тураах разложила на бревне собранные сокровища.

Три сплетенных из белого конского волоса узких шнурка. Она сама вычесала белогривого отцовского конька Бигеатааха, чтобы свить нити.

Круглая пластина из меди с отверстием у самого края, которую Тураах хранила в берестяной коробочке с бусинами и иголками.

Небольшой треугольный лоскут волчьего меха – обрезок, оставшийся после выкройки шапки.

И самое драгоценное – отросток оленьего рога. Отец, приезжавший на Ысыах, привез сброшенные оленьи рога, из которых он мастерски вырезал фигурки. Чтобы добыть небольшой кусочек, Тураах взялась починить папины штаны и кафтан, обновила потершуюся вышивку на вороте и подоле его праздничной рубахи.

Полюбовавшись на разложенные вещицы, удаганка взялась за дело.

– Да будет благосклонен к тебе великий Юрюнг айы тойон, да освещает белоликое солнце твой путь во всех Трех мирах!

Медная пластина, впитавшая тепло рук, скользнула по шнурку. Тураах, медленно раскачиваясь, взяла отросток оленьего рога.

– Да не оставит тебя дух-покровитель – могучий таежный красавец Олень! – тонкие пальцы удаганки ловко обмотали узкую часть рога вторым шнурком. Продолжая напевать, Тураах крепко зафиксировала рог хитрым узелком.

– Да не будет власти над тобой у болезней, дурного глаза и коварных детей Арсан-Дуолая[27]! – Свернутый в кисточку волчий мех тихонько раскачивался на третьем шнурке.

– Да хранит тебя мать всего живого – великая Ан Дархан хотун!

Тураах сплела три шнурка воедино, собрав амулет. Пальцы пульсировали теплом и силой. Удаганка сжала оберег в ладонях и улыбнулась: лучшего подарка для готовящегося встать на путь шамана Табаты и быть не могло.

Оставалось самое трудное: выгадать момент, когда поблизости не будет Тайаха, и преподнести дар Табате.

Ноги вросли в землю. Руки-ветви раскинуты в стороны. Шалун-ветер, петляя между аккуратными молодыми рожками, треплет крону волос. От корней по вздутым жилам поднимается сок, пульсируя в сердцевине теплом, расходится по ветвям. «Я могучий тополь, – осознает Табата. – Может, Тураах совьет гнездышко в моих ветвях?» Он смеется: весело шелестят листья тополя.

«Там-пам-пам-ТАМ! Там-пам-пам-ТАМ-па!» – дрожит земля. Стук копыт? Шаманский бубен? Сердце? Соки земли, подчиняясь ритму, бьются в жилах. Качаются ветви, перешептываются листья. Словно струна, пронзающая весь мир, стоит тополь на перекрестке: корни уходят глубоко в Нижний мир, крона пронзает семь небес Верхнего мира.

«Я – весь мир», – Табата закрывает глаза, вслушиваясь в сказания, напеваемые ветром.

Рыжие искры костра поднимались высоко в небо, словно стремились унестись вверх, пополнив звездные стада. Их близнецы-отражения, наоборот, опускались в темную гладь озера. У костра неподвижно замерли две фигуры: стремительно иссохший и сгорбившийся за лето, увенчанный рогами Тайах-ойуун и вытянувшийся, но все еще подростково-угловатый Табата. Вторую ночь шаман и его ученик просиживали у костра почти без движения. Вторые сутки Лось и молодой Олень не показывались в деревне, и жители улуса не осмеливались приближаться к стоянке ойууна. Шаман и его ученик постились: Тайах-ойуун готовил Табату к посвящению в шаманы.

Тураах тоже не могла уснуть эти две ночи: в движении ветра, в шорохе травы, в треске с поедаемых пламенем сучьев – во всем ощущалось движение силы. Сидя на большом поваленном стволе сосны, она смотрела на пляску шаманского костра, на чернеющую рядом озерную бездну и отбивала ладонями по гладкому стволу тихий ритм. Справа от нее лежал оберег, приготовленный для Табаты.

На восточной окраине улуса красноватым сиянием подсвечивалась кузня Чорруна: подмастерья тоже не спали, занятые работой. Мелькали тени, время от времени по спящей деревне звонко разносились удары молоточков и шипение воды. Кузнецы по-своему тоже принимали участие в большой охоте, изготавливая наконечники для стрел, острые и крепкие охотничьи ножи, гарпуны и металлические колья для ловушек. За свой труд они могли рассчитывать на долю в добыче и благодарность охотников.

На рассвете третьего дня Табате предстояло совершить алгыс, обратиться к богачу Байанаю, испросив у него милости для охотников улуса: осень уже тронула верхушки осин своими красками, начиналась пора большой охоты.

– Завтра, – шепчет Тураах, сжимая в руке оберег.

Кости. Серый скелетик на черном круге кострища. Рот мгновенно наполняется вязкой слюной. Резь в животе усиливается. Наставник ушел готовить место для алгыса, а без него держаться куда труднее. Табата судорожно сглатывает и закрывает глаза. Во тьме перед ним плывет рыбий хребет, увенчанный гребнем плавника. Мысленно собрав боль в клубок, он старается переместить пустоту из желудка в собственные мысли. Постепенно рыбий скелет истаивает, остается только тьма и тихий плеск воды. И еще – шорох платья.

Табата неохотно открывает глаза. Напротив него на корточках сидит Тураах. Черные косы треплет ветер, раскосые глаза сияют. От нее пахнет тревогой – и жареной рыбой. Табата раздраженно морщится:

– Чего тебе? – Резь в животе возвращается. Табате не терпится снова вернуться в темноту, уравновесив ею голод.

– Завтра начнется охота, важный день… Я…

Испуганная резким и неприязненным тоном друга, Тураах говорит несмело. На коленях у нее лежит какой-то шнурок. Запах тревоги усиливается, но Табату терзает не он, а пропитавший платье Тураах, поутру помогавшей матери на кухне, жирный аромат еды. Терпеть становится невмоготу.

– Уходи, – чеканит Табата. Холодный тон бьет сильнее, чем ненависть или ярость. Медленно-медленно Тураах поднимается, обхватывает себя руками, словно это поможет унять рвущуюся наружу тоску. Шнурок соскальзывает с ее колен и глухо ударяется о землю. Тураах бросает взгляд на старательно собранный оберег, лежащий в пыли, всхлипывает и бросается бежать.

Табата закрывает глаза, снова сматывает боль в клубок и замирает.

Нарыяна сидела на мягких шкурах, поглаживая округлившийся живот, и тихонько напевала колыбельную. Зародившуюся в ней жизнь она представляла как спящего младенца, окутанного дохой из светлой шерсти. И в этом нерожденном ребенке она находила утешение. Тураах у Нарыяны отняли жестокосердные духи, заманив в неведомые миры. Плеск тьмы в глазах, беззвучные движения губ, крики по ночам – ужас сковывал Нарыяну каждый раз, когда в лице дочери проступали чужие, слишком взрослые черты. К чему лукавить – она сторонилась дочери, старалась как можно реже оставаться с ней наедине.

«Бах!» – грохотнуло что-то во дворе. Встревоженная, Нарыяна поднялась на ноги и шагнула вперед. Полотно, завешивающее выход из юрты, тяжело колыхнулось, и в юрту ввалилась растрепанная и перепачканная Тураах. Выбившиеся из кос черные пряди падали на лицо, за паутиной волос влажно сверкали бездонные глаза. Тураах остановилась на пороге и обвела полубезумным взглядом родные стены, устремила темные колодцы глаз на мать и качнулась вперед.