Марина Светлая – Зеленое солнце (страница 63)

Спасали только звонки. Каждую свободную минуту они с Миланой говорили, и пусть этих минут было не так много, но эти их телефонные свидания напоминали ему о том, что все-таки случившееся — действительно было. Все случившееся — правда. Его и ее.

К концу сентября он настолько соскучился, что начал испытывать нечто сродни тоски по ней. Иной раз подрывало в те редкие часы, когда удавалось поспать, с единственной, неизменной и все той же, что и вначале, мыслью: что он здесь делает? Что, черт подери, он без нее здесь делает? Она там, он — здесь. И это несравнимые плоскости.

Но Милана звонила, показывала квартиру, которую уверенно называла «нашей», искала дизайнера, чтобы что-то там переделать внутри, вдохновенно выбирала мебель, щебетала про универ, о том, как собирается на кастинги, и много-много чего еще, и Назару казалось, что среди всего этого недолго и потеряться, не отыскав дорогу назад. Столько всего ее окружало, в таком ритме она жила, стольким интересовалась, что однажды эти звонки перестанут быть ей нужны, потому что старые впечатления всегда перекрываются новыми.

С таким положением Назара примиряло лишь то, что каждый раз, каждый день, в конце каждого их разговора Милана упорно уговаривала его все бросить и как можно скорее ехать к ней, в Кловск. Потому что нужен.

А он не мог просто так все взять и бросить. И рад бы, а не получалось. И пусть она то ли шутя, то ли с обидой говорила, что камни, помпы и канавы ему интереснее ее, но это было не так. Месторождение оказалось очень богатым, с отличным ювелирным зеленым янтарем, чистым и качественным. Давно такого не случалось. И дядя Стах, словно бы почувствовав, какую прибыль оно сулит, никого не хотел подпускать к этому делу, кроме Назара.

«Ты пойми, — говорил он, — я только тебе доверяю, кому же еще-то? Потерпи немного, до зимы справишься и поедешь».

И словно нарочно ставил задачи, которых раньше в жизни не ставил. Собрать команду. Выбрать первый, самый богатый пласт, посмотреть, что там ниже. Все — своими руками. Ни крохи не отдать местным, которые позарились на участок. Лишь спустя месяц работ удалось убедить все-таки допустить до работы рудославских мужиков, и то — самых проверенных. Еще год назад такое доверие и такая возможность все сделать самостоятельно его бы порадовали. Сильнее всего Назар любил эту работу в земле, с камнями. Но сейчас ему нужно было другое — как можно скорее развязаться с жизнью в Рудославе. Он пытался достучаться до дяди Стаха с тем, что в его отсутствие самым оптимальным вариантом будет попросту установить блокпосты на обустроенных участках и брать плату за вход. В смысле охраны и патрулей — оставить по-прежнему. Деньги можно будет поднимать не меньшие, стабильнее, но заодно это решит проблему возни со сбытом. Копатели сами начнут сбывать, это перестанет быть их головняком. А им — бабки получай и все.

Но Стах на подобные разговоры шел неохотно, ворчал, что тяжел на подъем, когда нужно что-то менять, и уверял, что ищет нового начальника охраны, правда пока безуспешно. Да и вообще они теперь редко виделись. Шамрай-старший пару раз в неделю выдавал указания, а потом исчезал в своих сделавшихся бесконечными поездках и словно бы избегал прямого контакта. Назар бы обязательно это заметил, если бы не был под завязку занят. И его дни, начинавшиеся с восходом, теперь и тянулись практически без перерывов на сон и еду, заканчиваясь поздними ночами, потому как и прежних обязанностей с него никто не снимал. Он до сих пор отвечал за патрулирование леса.

За этот месяц Назар похудел и даже казался изможденным. Почти без сна и без возможности нормально поесть. И все же не останавливался ни на минуту, потому что знал — чем скорее закончит, тем скорее уедет.

Нужно было решать с Тюдором. Заниматься птицей у него теперь уже совсем не было времени. Пришлось перевезти его из вольера в усадьбе Шамраев к Бажану, но кречет егеря слушался неохотно, толку от него на охоте не было, и чаще всего Бажан ворчал, что лучше бы насовсем его отпустить, однако расстаться с ним окончательно у Назара не хватало духу. Да и Стах встал на дыбы — слишком дорогая птица, чтобы так разбрасываться.

«Стах Стахом, а ты его хозяин, тебе и решать. Но не жизнь ему здесь, только в небо и глядит», — пожимал плечами Бажан и оставлял все это на Назаровой совести.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍«Пусть хоть перезимует», — вздыхал тот и старался вырываться на полчаса в охотничье хозяйство, но выходило это отнюдь не каждый день. А ловчей птице нужны ежедневные тренировки. Это тоже мучило его совесть.

Еще хуже становилось с мамой. Та демонстрировала ему полное неодобрение, часто плакала, давила и регулярно закатывала истерики о том, что эта «столичная лярва» ему не пара. Назар ничего ей не отвечал — физически все силы высасывала из него работа. А головой он давно уже был не здесь. До такой степени не здесь, что лишь тянул лямку от звонка до звонка Миланы и все еще оставался в Рудославе по единственной причине — он не мог бросить дядю Стаха решать все проблемы самостоятельно только потому, что сам надумал жениться.

А потом количество звонков сократилось. Нет, не сразу. Первый месяц все было хорошо. А уже в начале октября Милана ошарашила новостью: предложили несколько кастингов в журналы, а какое-то агентство всерьез рассматривало возможность с ней поработать. И это было первым крупным предложением, которое сулило перспективы, потому Милана прыгала едва ли не до потолка и увлеченно рассказывала ему, что собирается надеть, куда ей надо подъехать, кого она там увидит, и как будет выкручиваться с папой — она опасалась его злости, но и профукать свой шанс тоже не хотела.

Назар не очень понимал, отчего злится «папа», не особо вникал, что там за шанс такой, и слабо себе представлял, сколько Милане платят. Но знал одно: все это снова ее отнимает. Потому что в октябре она и правда начала пропадать, а Назар, как тот кречет, словно бы забился в угол вольера и не знал, к чему себя применить.

Фантазия рисовала ее жизнь как череду вспышек камеры, новых знакомств, влиятельных и обеспеченных мужчин и развлечений. А он в земле ковыряется, у него мозоли на пальцах и под ногтями грязь. И камни эти чертовы он почти уже ненавидит.

И особенно сильно в те дни, когда не удается с утра дозвониться, потому что она снова похватала что-то быстренько со стола и умчалась в неизвестном направлении.

Вечером расскажет. Если сможет. Если время найдет. Так наступало похмелье. То самое, которого не случилось сразу. И постепенно он начинал замечать вокруг себя что-то еще, но даже смотреть по сторонам было больно.

В этой реальности пару раз он видел в городке Аню Слюсаренко. Видел, но не подходил. Внутри от этих случайных взглядов ворочалось что-то неопределенное, мутное, вязкое. Стыдное. Он понятия не имел, сделала ли она аборт, но спрашивать напрямую не хотел и выдерживал характер. Знал, что если проявит интерес, то потом не отвяжется. Лучше бы, конечно, сделала. Лучше бы хватило благоразумия. Что учинят ее родители, если узнают, — он себе не представлял. В скандале, который устроят ему, не сомневался, но это, черт подери, чепуха. Аньку было немного жалко. А еще маму. Маме это тоже как ножом по сердцу. И тут уже ему следовало принимать какое-то решение — молчать ведь и правда никто не будет, если Аня решила сохранить… ребенка. Наверное, это уже известно, если решила.

И дурацкое «если» тоже терзало его в ту осень, от которой спасала только работа, но она же и затягивала, будто бы болото, не было ей ни конца, ни краю.

Узнал он от Лукаша. И нет, не в тренажерке. Назар ее забросил давно. Он вообще все на свете забросил, кроме телефонной трубки, которую сжимал в руках — Милана сбрасывала ему фотографии из портфолио, селфи и виды «нашей» квартиры. Хотя и не так бодро, как поначалу.

«Устаю», — говорила она. И он старался ей верить.

В тот вечер, единственный более-менее свободный за долгое время, она отмахалась от него своей чрезвычайной занятостью — сначала не взяла трубку, потом коротко отписалась, мол, показ у нее. Шамрай мрачно усмехнулся в ответ на это сообщение и увалился на кровать, чтобы задрыхнуть со злости и не думать больше ни о чем. Потом его разбудила трель телефона, и он спросонок подумал, что Милана все-таки перезвонила. А нет. Не она. Лукаш. Кречет выругался, но вызов принял, прохрипев в микрофон сонное: «Алло».

— Привет, — без особенной радости в голосе поздоровался Ковальчук. — Дрыхнешь, что ли?

— Угу. Сморило. Ты что хотел?

— Поговорить хотел, но не по телефону, — заявил Лукаш. — Надо встретиться.

«Опять, блядь, не судьба» — мысленно сообщил подушке Шамрай и поднялся, скидывая одеяло.

— Куда-то подъехать? Или лучше ты ко мне? А то в рань вставать.

— Тетка Ляна дома?

— Та не, вроде. Сегодня в Левандов уехала. На оперу, с ночевкой.

— Ну тогда скоро буду. Только не засни снова, — буркнул Ковальчук и отключился.

Пришлось вставать и топать на кухню. Хлебать воду из носика чайника. Потом варить кофе. Открыв дверцу в подвесном шкафчике, наткнулся на початую бутылку коньяка. И почему-то вспомнилось, как вот так, кофе, он отпаивал Милану, добавляя понемногу алкоголя. Она не шутила тогда. У нее месячные были болезненные. Настолько, что без допинга не справлялась, а Назару почти на неделю пришлось забыть о чем-то большем, чем поцелуи. Первые дни вообще был сплошной кошмар. Гормоны у нее шалили не по-детски. Они смотрели слезливые мелодрамы в ее комнате, развалившись на кровати, и ели мороженое, запивая его кофе с коньяком. Только на третий день ее начало отпускать, а Назар сделал невероятное открытие: петтинг его тоже капец как заводит. Даже в полном обмундировании. Правда он раньше и слова этого не знал, но Миланка просветила.