Марина Светлая – The Мечты. Весна по соседству (страница 52)
Она ложилась в постель по вечерам и говорила: «Привет, потолок!» Потолок привычно молчал, и они вновь глядели друг на друга, пока в ее комнате отражалось сияние фонарей, иногда меняющееся в зависимости от погоды. Когда от почти ураганных порывов деревья, наклоняясь, заслоняли источник света, наутро она могла привычно врать папе, что плохо спалось, потому что мешал ветер. Когда шел дождь – ей тоже вполне подходило. Барабанил по стеклу, тревожил, заставлял маяться бессонницей. Хуже было в ясные дни и ночи, когда оставались только она и потолок, без посредников. Если ей везло, она проваливалась в сон, но ни разу не выходило проспать всю ночь подряд, и она постоянно выныривала в свою реальность, в которой Моджеевский «рядом, через дорогу».
Что он имел в виду, когда говорил это? Пытался запугать? Или констатировал факт? Одно было ясно – вернулся в свою квартиру и теперь снова в непосредственной близости от нее, отчего она, даже находясь дома с отцом, продолжала испытывать странное неудобство, будто за ней следят. Или приглядывают.
На балкон не выходила – знала, что Роман и круглосуточно может быть на работе, даже по выходным, а все равно таилась, всячески увиливая, боясь, что выйдет – а он там, напротив, курит, пьет свой крепкий кофе без сахара, от которого у нормальных людей вываливаются глаза, и ждет, когда она появится. О, как ей не хотелось доставлять ему подобного удовольствия! Как ей не хотелось хоть на минуту снова чувствовать себя в его власти, как тогда, на крыльце, когда он ее целовал.
И когда это было единственное, чего она желала.
Разумеется, долго так тянуться не могло, и последствия перманентного недосыпа и отвратительного аппетита не преминули ее подкосить на пару дней. Мало ей токсикоза – зашалило давление. Отец возил в больничку. Предложили остаться в стационаре, под наблюдением, она отказалась. Месяц не закрыт – куда ей в палате валяться? Впрочем, главдракон и под капельницей найдет, заявится, приволочет ноутбук, подключит интернет и заставит работать. Даже в коматозном состоянии, без вариантов.
Сейчас, правда, как ни странно, на работе, где стало невыносимо, Любовь Петровна едва ли не единственная, кто не донимал ее, и это было удивительно, поскольку именно ее вопросов Женя по привычке и боялась сильнее всего. Но что-то в главдраконе перещелкнуло. Перемкнуло. Женю она не трогала, однажды даже гаркнув на Ташу, у которой что-то там не получалось, и она дергала Женьку в момент, когда у той опять подкатила тошнота. Видимо, тетя Люба по цвету лица догадалась. Разогнала всех.
Чего не отнять у Любови Петровны Горбатовой, так это ее ни на что не похожих, очень своеобычных принципов, по которым она, плохо ли, хорошо ли, жила свою жизнь. И одним из этих принципов, как оказалось, было бережное отношение к материнству (даже тому, которое идет вразрез с ее интересами). Самой Горбатовой не довелось. Потому она держала слово – спешно искала замену Жене и даже приводила пару человек на смотрины.
В остальном – вокруг творился какой-то мрак. На нее пялились. Ей задавали вопросы. От нее все хотели каких-то деталей. Одна Шань чего только стоила!
«Ты что? Собралась замуж за Юрагу?!» - было первым, что она спросила, когда они бежали вдвоем от Моджеевского в сумерках, едва свернули за угол.
А Женя не собиралась замуж за Юрагу. Она вообще не понимала, при чем тут Юрага. Почему именно Юрага? Что Ромка себе придумал такое, что без конца вещает только о нем? Что тогда, с Юлькой, что теперь! Будто других мужиков нет. Климов вот его воображения так сильно не возбуждал. Интересно, почему, - истерично смеялась Женька впоследствии. Но последнее время и впрямь почти что прониклась – в глазах Моджеевского Артем, похоже, был прямо дьяволом во плоти. Знать бы еще, с чего такая любовь.
Впрочем, какая разница? Если бы Женя не была уверена в том, что Романом как великим дельцом всегда двигают какие-то мотивы его вероятной выгоды, даже если они не очевидны, то подумала бы, что он с ума сошел, как с ума сошли вообще все вокруг, кто лезли ей в душу. Она слышала свое имя под взрывы хохота, когда заходила в соседние кабинеты. Она слышала такие же взрывы за спиной, когда уходила. Она слышала шепотки по углам. Прямые каверзные вопросы в глаза. Она не привыкла к такому пристальному вниманию и все сильнее с каждым днем винила Ромку за этот концерт, на котором они стали хедлайнерами. И теперь каждый так и норовит получить автограф.
Апофеозом творящегося вокруг безумия стал главный юрист, он же глава комиссии по соцстраху, Геннадий Дмитриевич, усадивший ее к себе за стол, когда она поднялась к нему за больничными листами, чтобы взять их в работу. Он предложил ей сначала кофе, а потом – представлять ее интересы в суде.
«К-каком суде?» - заикаясь и глядя на него во все глаза, решилась уточнить Женя.
«Как в каком? По поводу опеки! Наверняка Роман Романович захочет признать отцовство и получить опеку!»
«Зачем ему это нужно?» - вытаращив глаза, недоумевала Женя.
«Ну слухи разные ходят, Евгения Андреевна. А Моджеевский явно заинтересован в вашем ребенке».
«Но я же не собиралась отказывать ему... в общении...» - возразила она.
«На вашем месте я бы не расслаблялся. Словесные договоренности в нашем мире ничего не стоят. Потому решено! Если он подаст в суд – ваши интересы представляю я. По дружбе много не возьму, но контракт рекомендую составить заранее, лучше предупредить риски!» - самодовольно вещал Геннадий Дмитрич, прихлебывал свой кофе и потирал руки. Юрист он был уникальный. Ни одного дела, возбужденного против университета недовольными студентами или бывшими сотрудниками, не выиграл, зато, помимо того, что занимал стул и кабинет в администрации по основному месту работы, еще и договор об услугах юридического характера заключил. Платили ему не только зарплату, но еще и конторе его бабок отваливали каждый месяц – предмет вечных Ташиных возмущений.
«Я... я подумаю, хорошо?» - растерянно промямлила Женя и, получив утвердительный кивок огромной, почти бычьей головы великого юриста, прихватила больничные листы с протоколом и торопливо сбежала из юротдела к себе, по пути чувствуя, как все сильнее пылают щеки, потому как бред.
Ну бред же!
Совершеннейший бред!
Абсолютно все, что происходит с ней и вокруг нее.
Нет, она вовсе не собиралась прощать Моджеевского и после их последней встречи еще больше обиделась, но отсуживать у нее ребенка – он никогда на такое не пойдет. Никогда!
Откуда ей это было известно, Женя даже не задумывалась, ей хватало других мыслей, но в этом почему-то была безусловно уверена. Либо они оба, она и их будущая дочь, будут ему не нужны, что, кажется, вряд ли – судя по его реакции. Либо он будет... как там сказал... рядом, через дорогу. И значит, участвовать в жизни своего отпрыска. И ее.
Женя впервые подумала об этом в таком ключе. И почувствовала, как в ее горле заклокотало горячее и горькое рыдание, которое, как ни держи, прорвется. А потом разревелась на глазах у Ташки. Та, капая ей капли, верещала, что скоро пора будет Женю в дурку сдавать, остальные методы уже не помогут.
«Если тебе без него так плохо, почему ты его не позовешь?! – резонно проворчала она, подсунув Женьке под нос распространяющий свой резкий аромат стаканчик. – Не похоже, чтобы он возражал!»
«Мне без него – нормально!» - упрямо мотнула головой Женя, но лекарство выпила. Нервы теперь были совсем ни к черту. И еще она все чаще думала над тем, что же это он тогда такое говорил. И над его реакциями, которые казались ей абсолютно... адекватными. Адекватными же! Разве можно по-другому? Она от него беременность скрыла – как он еще мог реагировать?
Она не сказала ему про ребенка, и он рассвирепел.
Адекватно.
Адекватно в том случае, если бы не вышвырнул ее из своей жизни. И этот факт перечеркивал всю его адекватность напрочь.
Он сам, к примеру, не сказал ей, что их отношения окончены – и чего ждал? Что она за ним побежит, как другие дуры? Ну так ей не надо!
Это ему что-то бесконечно от нее надо. Является, хватает, лезет целоваться.
Вот зачем он лезет целоваться? Делать ему нечего, что ли? Он поцеловался, а она не понимает, как людям вокруг в глаза смотреть. Будто бы им, двум придуркам, по двадцать лет, ей-богу. Роману-то хорошо! Это все не у его офиса случилось. А случилось бы там – никто бы и пикнуть не посмел. Ведь он, мать его, Моджеевский!
Но как бы там ни было, а с того дня жизнь ее в который раз изменилась, превратившись в сплошное ожидание. Она знала, что Рома обязательно появится снова, и не представляла, чем это обернется в следующий раз, что он ей скажет, что сделает, в чем обвинит? Почему он все время ее обвиняет, будто бы она в чем-то виновата? Что в его голове?
Она дергалась на каждый звонок в дверь и на каждый звук, издаваемый телефоном. Она боялась иногда брать его в руки и увидеть входящий от Моджеевского. Она вдыхала, когда в расчетный кабинет заходил главдракон или кто угодно другой, и выдыхала только тогда, когда ей выкладывали, чего от нее хотят, и это не оказывалось чем-то, чего от нее хочет Роман – с него станется и на работе против нее интриги плести. Но пока ей везло. Ромка не объявлялся. А она была уверена, что никогда-никогда-никогда его не простит.