Марина Светлая – Солнечный ветер (страница 57)

Данька даже рот приоткрыл от удивления — такая это была новость. Но когда он додумал ее до конца, то лицо его стало сердитым, и в голосе отчетливо была слышна досада, когда он спросил:

— Тогда почему ты никогда не приходил ко мне? Я же тоже твой сын.

Вот и наступил этот момент. Наступил. Когда надо отвечать. И не перед кем-то, а глядя в глаза собственного ребенка, которого он предал. Назар сглотнул. Этот маленький, но самый главный человек решил, что он его стыдится. Стесняется. Потому что байстрюк, да. Как сам Назар. Шамрай слишком хорошо помнил, каково это — знать, что у отца есть «настоящие дети» и он. Случайный, ошибочный, не нужный. Это до сих пор будто свежее тавро на коже — жгло. И это же — мучило его мальчика, чьей вины не было. Если кому и мучиться, то ему. И потому правда. Правда же лечит, да?

— Я очень обидел твою маму, Дань, — медленно сказал он. — Я поступил подло по отношению к ней, я не поверил, что ты мой. А когда одумался, было поздно. Она уехала.

— Ты мог нас найти, если бы хотел, — зло выкрикнул Даня. Назар никогда еще не видел его таким. — Когда тетка, у которой меня держали, сболтнула, что мы недалеко от Рудослава, то я сбежал из ее хаты, потому что хотел найти тебя! А ты!

Мальчик резко вскочил на ноги, опрокинув стульчик, на котором сидел, и чашку с недопитым чаем, и рванул, не оглядываясь, в сторону кемпинга.

— Даня! Даня, стой! — крикнул ему вслед Назар, тоже подорвавшись с места и едва не бросившись следом. Но вовремя себя остановил. Ему надо побыть одному. Даниле очень нужно побыть одному и уложить в своей голове, что его отец — обыкновенный, самый примитивный мудак. И слабак. Еще вчера сын смотрел на него как на бога, а больше уже никогда не будет. Он сам разрушил Данину сказку, в которой они наконец есть друг у друга.

И среди всего этого короткими вспышками в голове озарялось новое откровение: Милана откуда-то знает про Аню и про Мориса. Она за каким-то чертом уверена, что они женаты, и именно это отдаляло ее от него в тот вечер в Милане. И вообще всегда. Назар сглотнул и растер лицо ладонью. Сейчас он уже ощущал боль в обожженной руке. Пальцы подрагивали, но на это было плевать. Он нашарил в кармане куртки телефон, судорожно отыскал номер Миланы и замер, занеся палец над кнопкой вызова. Дичь какая-то. Дичь! Глаза в глаза надо. Чтобы видеть ее реакцию, наблюдать, как меняется лицо от услышанного. Высказать полностью, все, до конца, нельзя наполовину. От этой половинчатости у них обоих крышу рвет. Ведь это кем он выглядел для нее, если, имея семью, все это время позволял себе растворяться в них с Данилой?!

А главное — откуда она вообще узнала про ту, старую историю с Аней?! Стах просветил?

Да какая разница, кто… если он уже столько месяцев не знает, как рассказать ей про Мориса, потому что дебилом надо быть, чтобы не прикинуть сроки, когда кто из детей родился, а Милана все знает. Бесконечно давно, еще тогда, когда Даня только родился. И чего ей стоило тогда позвонить ему и признаться в любви? Господи… все сам, своими руками.

Назар крепко сцепил челюсть и заставил пальцы разжаться. Трубка вернулась в карман. Он выдохнул. Никакой Стах тут ни при чем. Он сделал все самостоятельно и упустил тот момент, когда что-то еще можно было изменить. Единственное, что осталось — правда. Правда, которую он обещал не рассказывать. Слово давал. И со всей дури долбанул кулаком по ближайшему стволу, счесывая нахрен воспаленные костяшки, как когда-то давно, когда не считался с физической болью и воспринимал ее частью своей жизни. Но, блядь, правда лечит. Должна лечить, а потому придется ее рассказать. Не для себя, а для Миланы. Ей сейчас больнее… больнее, он видел.

Потом была какая-то ерунда.

Заливал рану перекисью, забинтовывал, думал о том, что парня все-таки надо пойти отыскать и накормить, даже если он не хочет. Набрал его, трубка запела в палатке. Чертыхнулся. Двинулся к кемпингу, а когда оказался там, то никакого Дани среди мужиков не увидел. Как-то незаметно он за неделю сделался вполне «своим» в их компании, оказаться мог рядом с кем угодно, природная живость характера, активность и общительность сказывались, и его быстро признали. С кем угодно мог бы сейчас болтать, а не было. К горлу подкатила неуемная тревога. И поймав чуть ли не за шкирку первого попавшегося рабочего, Назар нервно спросил:

— Леш, тут Данила не пробегал?

— Да крутился рядом, недолго, потом к речке пошел. Вон туда.

— Давно?

— Порядком уже. А шо случилось-то?

— Дерьмо случилось! — выругался Назар и рванул к речушке.

Та была скорее шумной, чем крупной, журчала, переливаясь серебром и золотом между скалистых берегов, натыкалась на пороги и бежала себе дальше, равнодушная к человекам, которые ни себе, ни близким ладу дать не могут. Сейчас, утопая в золотистом октябрьском подлеске, она вилась змейкой и исчезала за излучиной, в изумрудной хвое ельника. Недолго думая, Шамрай помчался туда, раз за разом выкрикивая Данькино имя, но Даня не отзывался. А на него накатывало гребаное дежавю. Бурелом, капкан, истекающий кровью ребенок, который из последних сил назвал его папой, едва только разглядел в свете фонаря. Тогда он не знал его. Не любил. Не чувствовал. А сейчас в этом мальчике заключался весь итог прожитых лет, вся суть его мироздания. Небо, земля, тоска по Милане, тоска по себе, каким так и не стал, — все в этом ребенке. Если с ним что-то случится, если только с ним хоть что-то случится…

— Даня! Данила! — орал Назар, оказавшись в лесу. И понимал, что сейчас к нему присоединились мужики из бригады, почуявшие неладное, сообразившие, что нужна помощь. И они прочесывали весь ближайший участок метр за метром в поисках ребенка. Под ногами шелестели сухие листья, хрустели ветки, между еловыми лапами проглядывало солнце, казавшееся в этом лесу почти изумрудным. Назар седел каждую минуту, пока Даня не находился.

— Спасателей надо вызывать, с собаками, — рявкнул кто-то, понимая, что сами не справятся.

И Назар уже реально набирал 112, когда внезапно ветки прямо перед ними раздвинулись и среди зелени показалась насупленная подростковая мордашка. Несколько секунд они с Назаром смотрели друг другу прямо в глаза, а после Шамрай не выдержал. Сделал свой первый, главный шаг к сыну.

— Уши бы тебе надрать! — хохотнул Леха, но из-за гулко бьющегося во всем теле пульса, Назар этого и не услышал. Просто смотрел на своего ребенка и не знал, что сказать. Даня хмуро глянул на Лешку и огрызнулся:

— Чего орать? Я ж уже возвращался!

— Ладно, сам с отцом разбирайся, — гоготнул кто-то еще. А Назар устало выдохнул:

— Ты меня напугал.

— Если бы ты был с нами, то знал бы, что в лагерь, из которого меня похитили, я каждый год езжу. Это лагерь скаутов. Я знаю, как вести себя в лесу и в горах, — буркнул Даня и решительно прошагал мимо отца, безошибочно определив сторону, где была расположена база экспедиции. Несколько секунд Назар смотрел ему вслед, а потом медленно пошел за ним, не приближаясь и не отставая. Больше Даню старался не теребить понапрасну, потому что любые его слова выглядели бы оправданием, а оправдать то, что он сделал по отношению к ребенку, — нельзя. И понимал в то же время, что мальчику нужно пережить свое горе одному. Вот только детское горе страшнее любого взрослого.

Он следил за тем, чтобы Данька поел, потом наблюдал за ним с некоторым удовлетворением, когда он все же показался у бурильной установки ближе к середине дня, сегодня брали последние замеры. А потом не выдержал и приблизился, когда все были особенно заняты и, наверное, требовалось его присутствие среди рабочих. Вот только ему и самому требовалось… слова все же нашлись. Он обязан был их найти, потому что иначе — как дальше быть?

— Даня, — негромко позвал Назар сына.

Тот обернулся не сразу, но, в конце концов, посмотрел на отца и равнодушно проговорил:

— Что?

— Дань, если хочешь, то можешь со мной больше не говорить никогда, я тебя пойму. Только… знай, пожалуйста, что у меня на земле нет человека дороже, чем ты. Теперь нет. И когда ты рядом, то все обретает смысл. Все, что было, Дань.

Сын кивнул, задумался и негромко сказал:

— Отвези меня, пожалуйста, к маме.

— Сейчас?

— Я хочу домой.

Вот ты, Назар Шамрай, и получил то, чего заслуживаешь. Все равно однажды придется расплачиваться. И скажи спасибо, что тебя не спустили с крыльца мордой вниз. Назар мрачно усмехнулся и устало произнес, обрубая разом все, за что еще цеплялся:

— Хорошо, Дань. Иди собирайся.

18

После короткого скупого приветствия Данька промчался мимо них, будто за ним гнались черти и, шумно топая ногами, скрылся на втором этаже. Дверь хлопнула, и они с Миланой, в немом недоумении проводившей сына взглядом, остались одни посреди прихожей. Он все еще не выпускал сумку. Она — скрестила на груди руки. Закрывалась. Защищалась. Кажется, похудела, побледнела, стала какой-то прозрачной, будто существо бесплотное… Назар набрал побольше воздуха в легкие и на выдохе выдал:

— Надо поговорить, срочно.

— Что у вас случилось? — озадаченно спросила у него Милана.

— Я рассказал ему правду, почему меня не было.

— В смысле? — непонимающе качнула она головой. — Где не было?

— С вами — не было! — Назар прижал перебинтованные пальцы к глазам и устало растер физиономию. — Я сказал ему правду… я и тебе хочу сказать. Должен. Уже давно должен.