Марина Светлая – Солнечный ветер (страница 51)

— Да, она сейчас спустится. Чаю?

— Если можно, воды.

— Минуту.

А потом Павлушин крик из-под лестницы:

— Милана Александровна, а вы чаю будете?

— Нет, спасибо, — отозвалась хозяйка, появившись на лестнице, и стала спускаться вниз, к своей неожиданной гостье, одновременно разглядывая ее и пытаясь угадать, что ее сюда привело.

Аня сидела на диванчике и, задрав голову, тоже смотрела на нее во все глаза. Глаза, к слову, были подкрашены несколько ярче, чем то приличествует времени суток, но черт с ним. У нас в стране женщины себя украшают кто во что горазд. Укладка у Ани — волосок к волоску, идеальное каре, будто бы только что из салона. Теперь она платиновая блондинка… к загару не слишком идет. Хотя миловидность ее никуда не делась. Губки, лоб — явно покалывает. Она похудела, постройнела, что удачно подчеркивалось брючным костюмом, сидевшим на ней, как влитой. И плечи ее, обтянутые темно-синей тканью, сейчас были расправлены. Только ладони с красным маникюром нервно сцеплены на коленях, будто бы так она пыталась за что-то держаться.

Симпатичная, вполне ухоженная женщина… под сорок. Или немного больше.

Аня вдруг улыбнулась и, доказывая свою озадаченность ровно тем же, чем была в эти секунды занята Милана, выпалила:

— А ты выглядишь моложе, чем на фотографиях. Я бы даже не подумала.

Милана мысленно хмыкнула, точно зная, что даже в своем домашнем платье, без грамма макияжа и с волосами, собранными в обычный хвост, выглядит в разы привлекательнее Ани в ее образе «выйти в свет».

— Здравствуй, — спокойно сказала Милана, присаживаясь в кресло, напротив гостьи. — Очень неожиданно тебя здесь увидеть.

— Да? А мне казалось, что в свете всего происходящего наша встреча была только делом времени. Я ведь в Кловск перебираюсь как раз.

Милана скорее почувствовала, чем осознала, куда клонит Аня. Но помогать ей в этом она не имела ни малейшего желания, и потому продолжила гнуть линию непонимания.

— Если честно, не вижу связи. При чем здесь я?

— А ты ни при чем? — усмехнулась Аня. — Ну ладно! Считай, что мы с сыном решили перебраться поближе к отцу. Ведь оно как? Наш папа работать поехал. А когда мужик один долго живет, то вечно попадаются всякие шлёндры, которые перед ним из трусов выпрыгивают. Ты же понимаешь, да? Назар мужик хороший, но нестойкий.

«Который без присмотра начинает дневать в чужих домах. А дай волю — и ночевать станет», — мысленно договорила Милана. Вот и разложилось все по полочкам. Упорядочилось. Следом она отчетливо услышала Олексино «А я предупрежда-а-а-а-ал…», и смахивая наваждение, Милана сочувственно проговорила:

— Хлопотно, наверное, сторожить его постоянно.

Аня вспыхнула, смерила Милану быстрым злым взглядом и выпалила:

— Не твое дело! Я его всю жизнь люблю, тогда как ты по подиумам шляешься. И понятия не имеешь, как он жил и что с ним было. Вот зачем тебе Назар, а? Зачем? Ты… ты богатая, красивая, умная. У тебя этих мужиков — какого хочешь бери. Но нет, опять на пути встала, еще и дитем привязываешь, а он верит! Как тебя видит, так дуреть начинает. Откуда ты только взялась снова!

— Да я никуда и не девалась, — проговорила негромко Милана, пожав плечами. — Я только все равно не пойму, чего ты ко мне-то пришла? Разбирайся с Назаром.

— И с ним разберусь. А к тебе я пришла в глаза посмотреть и сказать все. Ты же женщина, ты меня понять должна. Если Назар уйдет к тебе, я… я не знаю, как это пережить. Я же только им дышу каждый день, Милана. Я так старалась… старалась, а в итоге он снова наткнулся на тебя…

— То есть я типа из жалости к тебе должна сказать Назару, чтобы он перестал общаться с сыном. Так?

— А его ли это сын? — хмыкнула Анька. — Не было, не было, а потом вдруг появился.

— Ну это точно касается только Назара.

Аня ухмыльнулась и, взяв сумочку, подхватилась с дивана. Каблучки парадных туфель процокали, отмерив два шага в сторону Миланы, и она с какой-то дурацкой, нелепой веселостью в голосе, выдала:

— Я тебя предупредила. Брось играться с моим мужиком. А то я не посмотрю, что ты у нас моделька с мировым именем. Я тебе мордашку подправлю.

Милана деланно вскинула брови, медленно осмотрела Аню, воинственно застывшую напротив нее, и спокойно сказала:

— Если ты реально считаешь, что твой мужик ищет себе развлечений, так ты б ему сама их устроила, что ли. Или мозгов не хватает?

Анино лицо на мгновение исказилось неприкрытой ненавистью, она качнулась в сторону Миланы, которая все так же спокойно улыбалась, дразня эту сельскую идиотку — ну какой вред от бестолочи, которая мужика в доме удержать не в состоянии, мог быть ей, половину жизни занимавшейся кикбоксингом? А потом Аня сдулась и отшатнулась в сторону. Лишь нерв продолжал дергать уголок ее рта, как если Милана и впрямь задела ее за живое.

— Ну и грязь же ты, — шепнула Аня, развернулась и ломанулась на выход, будто сбегала. Спустя еще несколько секунд за ней хлопнула дверь.

В комнате стало тихо, только в ушах свистело. Но и этот свист прервался басящим голосом хмурой Павлуши, замершей на пороге гостиной:

— То, может, все ж чаю, Миланонька?

Ясно. Подслушивала. Стыдно как.

Хотя уж ей-то чего стыдиться? Не уводила она чужих мужей. Не уводила.

— Я поговорю с ним, когда вернусь. И когда он вернется, — охрипшим голосом и как-то отстраненно произнесла Милана то ли вездесущей домработнице, то ли себе.

Да. Она с ним поговорит, она ведь решила. Просто разговор будет о другом. Пускай чешет к своей Аньке и не пудрит ей мозги. Или то, что у нее называется мозгами. Олекса прав, бедовая. Совсем бедовая, ничему жизнь не учит.

— А что с ним разговаривать! — вскипела Павлуша, потом остановила себя, вернула лицу спокойное выражение и добавила: — Пойду. Отбивными займусь. К ужину.

И исчезла из поля зрения, тем самым включив и Милану.

Та шустро поднялась из кресла и рванула к себе. Нужно сосредоточиться на небольших задачах, чтобы однажды сделать большое. Мало-помалу — и до большого доберется. А пока хотя бы с платьем на завтрашнее афтерпати разобраться. Ведь ничего не произошло. Ничего нового, все уже было. Она влюбилась — рассосется само. Зря только Олексе рассказала, тревожиться будет, а ведь не о чем тревожиться.

Остаток дня прошел на автомате. Она словно бы оглохла к собственным переживаниям, затолкала их так глубоко, как только можно, лишь бы не думать, и каждую секунду уверялась все сильнее — ерунда, непоправимого не случилось, перемелется. Назар строчил ей сообщения целый день, она сорвалась лишь однажды, под вечер, и ответила: «Прости, я занята», — чтобы получить в ответ: — «Понял, отстал, до завтра».

И за ужином слушала болтовню сына, которому отец уже успел рассказать про экспедицию, в которую выпрашивал Даньку с собой. Данила же долго не сомневался, как только отец предложил — схватился за эту идею и теперь, кажется, ею и жил — рассказывал что-то там про геодезию, то, что успел нахватать от Назара, и то, что вычитал сам.

— Только не вздумай задвигать математику! — вяло напомнила Милана.

— Да как тут задвинешь? Папа контролирует! — рассмеялся Данила в ответ, а Павлуша снова выразительно хмыкнула, но ведь нельзя было не признать того, что наличие Назара в их жизни положительно сказывается не только на Данькином настроении, но и на дисциплине… и на успеваемости. Математика раньше была непролазной и непроглядной черной дырой, а несколько занятий с отцом — и мальчик постепенно вникал. Будто Шамрай нашел, где те отсутствующие кирпичики, без которых невозможно сложить общее понимание предмета.

Спала Милана плохо. Ворочалась, просыпалась, глядела на часы, потом перечитывала их с Назаром переписку и думала, что почему-то совсем ничего не чувствует. Ни боли, ни разочарования, ни горечи. Лишь все ту же оглушенность, что и днем, даже оставшись наедине с собой. И боялась момента, когда накроет. Вдруг совсем невыносимо? Она помнит, что такое невыносимость, но ведь тогда она потеряла все, а сейчас — ничего не теряла. Может быть, только кусочек собственного сердца, но что такое сердце, когда Назар не на сердце ведется? Ни тогда, ни теперь…

В самолет она садилась спокойной и собранной. Перелет был недолгим, успела только выпить кофе, раскрыв книгу на коленях и начав ее читать. Смыслы улавливались довольно легко, а значит — все в порядке. И по трапу она спускалась в солнечный день под ясным итальянским небом пряча глаза за темными стеклами очков с широкой улыбкой на губах — ведь все хорошо! И вот там, на трапе, в тот же миг и поняла: ей и правда невыносимо. Больно, страшно и горько. Потому что мечта разбилась в очередной раз, как глиняная макитра, которую вчера вечером с полки сбил Грыць. И ей так жалко стало этой макитры, одной из первых попыток что-нибудь мастерить. И ей так жалко стало себя.

Потом была встреча с агентом, заселение в гостиницу, обед с Фабианой — старой приятельницей и владельцем дома моды, чьим лицом Милана когда-то была. А вечером в Центре модных показов на улице Гаттамелата открытие и показ коллекции купальников родимого бренда, сделавшего Милану Брагинец — топ-моделью. Потом праздник стихийно перекинется на улицы города, а еще позднее, во время афтерпати, для которого Милана так настойчиво выбирала платье, она наконец наткнется на Давида. Он легко улыбнется ей, будто бы не было их размолвки, и скажет: