Марина Светлая – Солнечный ветер (страница 38)

— Ого, — тихонько булькнул мальчишка, растерявшись. Мать ничего такого не рассказывала. Хотя она в принципе вообще не говорила, чем там отец тогда занимался. Сама она училась и была на каникулах. Как-то само собой разумелось, что и папа был тоже… студент. А оказывается, целый детектив! Детективы Данька иногда почитывал, иногда почитывал и фэнтези после того, как проглотил Гарри Поттера, но предпочитал книги о морских приключениях и благородных пиратах, как капитан Блад.

— Ага… Ладно! — Назар хлопнул себя ладонями по бедрам и бодро проговорил: — Слушай, а что насчет кофе? Мне Никоряки, ну от которых ты удрал, говорили, ты просил. Сварим?

— А у нас кофе-машина есть, — деловито заявил Даня, — латте вкусный делает.

— Я люблю эспрессо. Но пошли, сварим себе по чашке. Или ты полежишь, а я принесу?

Конечно же Данила наотрез отказался отдыхать и преданным трогательным щенком поскакал с ним на кухню, как если бы у него ничего не болело. Но ведь болело же. Назар это точно знал. От Даниного детского желания ни на секунду от него не отлипать раз за разом сжималось сердце, и он про себя твердил только: пусть бы так было всегда. Если Данила прикипит, то как бы Милане ни хотелось, не получится уже его выбросить. Не должно получиться, он не допустит.

Пока сооружали Даниле его латте, а Назару его эспрессо, обменялись наконец номерами, словно бы спохватившись.

— Фотки выберешь мне, какие понравятся, и в телегу скинешь, хорошо? — снова напомнил Назар. И вовремя. В это самое время в прихожей щелкнул замок на двери.

Следом раздался и веселый голос Миланы:

— Данька! Я дома! Я тебе мороженое принесла. Торт, как ты любишь.

Громко, чтобы он мог услышать в своей комнате. Но уже в следующее мгновение она бы и сама ничего не услышала, потому что опустив глаза, наткнулась на мужские кроссовки, которые были на несколько размеров больше, чем обувь сына. В голове зашумело, Милана влетела в квартиру и снова крикнула:

— Даня!

— Ма, мы тут! — звонко ответил ей Данила, показав веселую мордочку из кухни. — Мы кофе пить собрались. И я ел суп.

— Доставку заказывал? — спросила она, проходя в кухню. Водрузила на стол упаковку с мороженым и вопросительно посмотрела на Назара. Нафига принесло?

— Не, мы варили! — запротестовал мальчишка, крутясь вокруг матери. Шамрай же неловко улыбнулся, чувствуя себя, будто его застали врасплох. И осторожно поздоровался:

— Привет. Я заскочил проведать Данилу, так получилось.

— Привет, — кивнула она. — А суп — это в качестве чего?

— Обеда.

— А еще папа курицу сделал со сливками и грибами нам на ужин! — нашел нужным сообщить Даня.

— А чем папу мои макароны не устроили? — язвительно бросила Милана.

— Устроили, — точно так же коротко ответил Назар, а мелкий удивленно воззрился на мать, начав соображать, что что-то пошло не так. Но все же решил вступиться за драгоценного, едва-едва обретенного отца.

— Папа ел. А я ел суп с клецками. Я сам клецки делал, папа научил.

— Что вы еще делали? — спросила Милана сына, не удостоив Назара и взглядом.

— Кормили Грыця, смотрели мою комнату, разговаривали про всякое.

— Ну молодцы, — сдержанно проговорила она. — Наверное, на сегодня впечатлений хватит, а врач велел больше лежать. Помнишь?

— Ма, ну мы еще кофе не выпили! Па, давай и маме сделаем, — метнулся Данила к Назару, а тот, прекрасно видя, как на Милану действует каждое «папа», срывающееся с его уст, попытался сгладить, пусть и неуклюже:

— Данька, тебе и правда лучше лечь. Полдня на ногах же.

— Дань! Ты и без кофе до двух ночи то книжки читаешь, то в стратегиях своих сидишь. Вечер уже, а день был насыщенным, да?

— Да, — уныло кивнул мальчик и глянул на Назара. — Пока, пап!

— Пока, — махнул ему рукой тот, а потом, видимо, исполнившись смелости, ибо дите смотрело на него почти как на супергероя, быстро шагнул к нему, наклонился и снова поцеловал в лоб. Как в первый их вечер. — Дуй отдыхать.

Пока Данька ковылял по лестнице, причем явно преувеличивая и замедляя ход, Милана помалкивала, но едва услышала, как наверху за ним закрылась дверь, посмотрела на Назара, и глаза ее в самом буквальном смысле метали молнии.

— Будь добр в следующий раз предупреждать о своих визитах, — рыкнула она.

— Я бы предупредил. Но говорить со мной по телефону ты не хочешь, а на сообщения не отвечаешь.

— Извини, ты не центр Вселенной, а я была занята.

— Я сегодня это заметил. Больной ребенок остался дома один.

— И тебя сюда привело чуткое родительское сердце, — насмешливо проговорила Милана.

Заткнула. Все, что он имел сказать, застряло в горле.

Он с усилием проглотил. И выпалил:

— Я уже говорил, что хочу с ним общаться. Не знал, что ты не восприняла всерьез.

— Я не вижу, чтобы ты это воспринимал всерьез. Это больше похоже на забаву с твоей стороны. А он не котенок. Как бы он ни хотел казаться взрослым, он еще ребенок, и я вовсе не желаю, чтобы он однажды повзрослел из-за того, что ты — наиграешься!

— Я не играю! — едва сдерживаясь, чтобы не заорать, горячо возразил Назар. — С чего ты вообще взяла, что я с ним играю?! Он же живой! — сдулся, опустил глаза и медленно, тихо добавил: — Славный такой, про макет корабельный рассказывал…

— Где взял — рассказывал?

— Угу.

— А рассказать о том, что ему подарил папа — нечего. Поэтому умерь свой пыл. Я не запрещаю тебе с ним общаться, но это не значит, что ты можешь приходить в наш с ним дом и заводить свои порядки.

— Да не заводил я никаких порядков! Это вообще случайно произошло. Я позвонил в дверь, Данила открыл. Я накормил его супом. Что здесь такого, Милана?

— Я просто хочу знать, когда ты приходишь в мой дом!

— Я не в твой дом пришел, а к Даньке! Потому что это мой сын! И учти, что в ближайшее время я намерен это узаконить.

— Хватит! — рявкнула Милана. — Мне надоело с тобой препираться. У меня и без того был тяжелый день, чтобы еще и причуды твои терпеть. Может, уйдешь наконец?

— Да какие, к черту, причуды, я к ребенку пришел! — прорычал в ответ Назар, дернувшись к ней, и как-то так вышло, что в мгновение оказался с ней лицом к лицу. И глаза в глаза — отчего окатило жаром. Какое в них полыхает пламя, он совсем позабыл. И зашептал, только бы не кричать, только бы не загасить это пламя: — Я уйду, но учти, что приду завтра. И лучше бы тебе читать мои сообщения, чтобы потом не закатывать истерик, понятно?

— Кто бы говорил!

— Ну мое красноречие тебе никогда не нравилось.

— О да! Ты был мастером делать из меня дуру.

— Да не делал я из тебя дуру, я тебя… — Шамрай осекся и резко отвернулся. Сердце бабахнуло в висках, а когда на глаза попалась початая бутылка коньяка, стоявшая на барной стойке, он уже не думал. На мгновение она показалась спасением от того, куда он их загнал, чуть не сказав то, что действительно хотел сказать. Дернулся к бару, вытащил бутылку, открутил крышку и плеснул в эспрессо. А после сунул Милане в руки и рявкнул: — На-ка. Раньше тебе помогало.

И с этими словами ломанулся в коридор.

Еще через мгновение за ним захлопнулась дверь, а он оказался в приглушенном свете лестничной площадки. Здесь было прохладнее, чем в квартире, и вместе с тем сыро, будто бы недавно мыли полы. Пол под ногами — волглый. И стены — под пальцами ладоней, которыми он уперся в ближайшую, пытаясь прийти в себя — тоже волглые. А еще стоял едва уловимый аромат Миланкиных духов, отчего его попытки протрезветь становились тщетными. Она ведь прошла здесь всего несколько минут назад. Еще не выветрилось. Из него за четырнадцать лет не выветрилось, а из подъезда, в котором она живет — как?

Лифт пришел быстро. На улице стало легче.

Домой не поехал. Вернулся в офис. Потому что дома его одолевали бы мысли, затаскивающие в воронку бесконечных метаний от себя и к себе, а в «Фебосе» кипучую энергию хоть как-то можно было применить в дело. И не думать! Не думать о том, что почувствовал в ту секунду, когда оказался с Миланой на таком небольшом расстоянии, что слышал, как она дышит ему в лицо. И духи ее слышал. И как она злится — физически ощущал. И будто бы снова оказался за шаг до того, чтобы сгрести ее в медвежьи объятия, чтобы каждую косточку ее ощущать, и целовать, как на кухне дяди Стаха в усадьбе в то утро, когда у них началось. Только тогда они не ссорились. Задирались шутя, но слишком похоже. Она когда-то говорила, что он ей не нравится, да ведь если не нравятся — так не целуют?

Пускай. Может быть, и не нравился.

Но Милана любила его.

А он — ее.

И хотел так сильно, как никого ни до, ни после ни разу. Да он и сейчас ее хотел едва ли меньше… какое там меньше? Мир ему застила. С ума сводила. Душу ему вынимала и встряхивала, будто бы та — какая-то безделица. И все спокойствие прошедших лет — псу под хвост. Запретить себе думать на расстоянии и запрещать себе вспоминать вблизи — не одно и то же.

Стихийное бедствие, а не женщина. Крышу рвет так, что не удержать.

Нет, он пытался. Просидел в офисе до полуночи, переделал кучу дел. А когда вернулся домой, принял душ и позволил Марте свернуться клубочком в ногах, едва влез под простыню, пытаясь уснуть, то лишь только прикрыл глаза — и снова перед ним засверкал злой, окатывающий презрением взгляд девушки, которую он когда-то своей пацёркой звал.

Назар хохотнул сквозь плотно сжатые зубы и шумно выдохнул. Пошарил по кровати рукой, нашел поблизости трубку. Развернул приложение мессенджера и улыбнулся. Сообщения, отправленные пару дней назад, наконец-то были прочитаны. Несколько секунд он пялился на экран, определяясь для себя, что дальше. И вдруг понял, что не так уж и сложно принять решение. В конце концов, он ничего не теряет, потому что потерял уже давно. Слишком давно, чтобы помнить, если это не имело значения. Но имело, ведь он все-таки помнил.