Марина Светлая – Истинная кровь (страница 37)
Перед глазами короля чуть забрезжил свет. И в этом свете отразился темный силуэт. Он все приближался, приближался, но разглядеть его до конца было невозможно — изображение будто расплывалось перед лицом.
— Я же узнал тебя сразу, Наве.
— Кто ты? — настаивал Мишель.
— Я — прошлое. Ты — будущее.
Воздух колыхнулся. А картинка, наконец, стала четкой и ясной. Перед Мишелем стоял он сам. Лет на сорок старше. С белоснежной бородой, длинными волосами и в черных истрепанных одеждах. Но все-таки это был он сам.
— Я — Великий Белинус, — сказал старик. — А ты — король из рода Наве.
— Ты повелитель дня и ночи, — медленно проговорил Мишель. — Ты все можешь. Помоги мне!
Белинус улыбнулся. Улыбка на его лице казалась величественной и прекрасной.
— Ты сам себе можешь помочь. Ты — повелитель. Ты — истинная кровь. Сын рода де Наве, первых стражей. И сын моего рода — рода великих магов. Так чего ты боишься?
— Я ничего не боюсь, — уверенно ответил Мишель. — Мне нужно вернуться. Я должен спасти королеву.
— Возвращайся и спасай, — пожал плечами Великий Белинус. — Но помни, смерть королевы — наименьшее зло, какое могут причинить темные силы, если камень попадет в руки несущего гибель.
— Я буду помнить об этом всегда. Клянусь!
Белинус посмотрел в окно.
— Скажи мне, цветут ли пролески? Я ничего не вижу.
— Нет, Белинус, пролески появятся еще не скоро.
— Жаль… только по ним можно судить, сколько осталось. Почему ты все еще здесь? В камне тебе делать нечего.
— Ты говоришь загадками… По пролескам можно судить лишь о наступлении весны.
— О смерти тоже. Твоя жена умерла. По ней пролески не зацветут.
— Но я могу это изменить, и пролески обязательно зацветут. Для нее.
Великий Белинус опустил голову.
— Пусть будет так, — сказал он. — Камень теперь в руках темной силы. Отвоюй камень. Верни жену. Я не могу отпустить тебя. Но ты можешь сделать все сам. Есть ведь ожерелье змеи. И есть твоя кровь — она истинна. Сильнее ее нет ничего, Наве.
Мишель удивленно посмотрел на Белинуса.
— Ожерелье? Но ведь оно исполняет желание только в День Змеиный?
Из груди великого мага вырвался смех. Он смотрел на короля так, будто не верил своим глазам.
— Король! Король! Тебе дана великая сила — ты потомок многих поколений магов. Так неужели же ты думаешь, что волшебство, заключенное в Змее, только день в году может служить тебе? Это только в твоей голове. Это все только в твоей голове. Освободи Змею. Заставь ее подчиниться! Прикажи ей!
Слегка нахмурившись, Мишель приложил руку к ожерелью.
— Я ухожу, Белинус. Прощай!
Улыбаясь, Его Величество протягивал Мари разгорающийся все сильнее Санграль.
— Ты не видишь? — спрашивал он жену. — Он светится.
XXXXII
24 декабря 1186 года, где-то на дорогах Трезмона
И что дальше?
Проживать каждый день, терзаясь мыслями о том, что супруга ему неверна? Растить детей, вглядываясь в их черты — не узнает ли он в них чужие? Приходить в ее постель, зная, что в иные ночи она принадлежала другому?
Черта с два другому!
Серж стиснул зубы и бросил взгляд на ее маленькую головку, укрытую плащом.
Если бы она просто сказала, что ошиблась. Что тот поцелуй был ошибкой, что де Наве принудил ее.
«Там были вы! Вы. Я ни в чем не виновата перед вами», — насмешкой отозвалась его память.
У памяти был голос Катрин. У памяти был взгляд Катрин. У памяти были губы Катрин. Такие желанные губы, что и король не удержался.
Оказывается, так просто — ехать, прижимая ее к себе. И сквозь толстый слой ткани чувствовать в ней средоточие всей жизни. И совсем не страшно от мысли, что его нет — есть только она одна. Она, пролившаяся кровью в его венах. Она, бьющаяся сердцем в его груди. Она — единственная его песня.
И нет никакой зимы. Внутри него бушевал пожар. И тугим комом у горла было все — и любовь, и горечь, и надежда, и неверие, и нежность, и страх. И все это причиняло невыносимую боль.
Не зная, как избавиться от нее, Серж просто склонился к голове Катрин и поцеловал в макушку сквозь шерстяную ткань капюшона.
Маркиза почувствовала его поцелуй, которым он прикоснулся к ней, которым он вдыхал в нее жизнь, которым он дарил ей себя.
Это было странно и необъяснимо. Рядом с ним ей всегда было тепло. Рядом с ним никогда не бывало зимы. И сейчас она чувствовала жар внутри. Сердце ее билось быстрее от этого жара, заставляя гореть лицо, тело, руки. И пусть все в ней сгорает, но в этом горении она оживет рядом с ним.
«Муж мой, как мне доказать вам, что вы — единственный мужчина… Вам ли не знать, что никого больше быть не может…»
Катрин сняла одну рукавицу, надела ее на руку Сержа и скользнула в нее своей ладонью.
Он молча позволял ей проделывать это. Когда ее теплая ладонь коснулась его, холодной, он провел пальцами по ее пальцам. А потом крепко сжал — так, что, кажется, расцепить их было уже невозможно.
«Но вы его целовали, любовь моя…»
Только бы он никогда не выпустил ее пальцы из своих. Только бы он всегда держал ее в кольце своих рук.
Она откинула голову ему на плечо.
«Мои губы принадлежат вам. Как они могли касаться другого?»
Прижался щекой к ее холодной, розоватой от мороза щеке. Вдыхал с ней один и тот же воздух. Так близко, что, кажется, дыхание их стало одним на двоих.
«Я не знаю как… я не знаю… я ничего не знаю, ведь сердце мое не согласно с тем, что видели мои глаза. Быть может, они обманулись?»
Катрин замерла, ощутив нежность его прикосновения. И она исчезла, растворившись в нем навсегда.
«Мои глаза видели вас. Быть может, они обманулись?»
Он резко остановил коня. Ком в горле все нарастал, причиняя теперь уже нестерпимую боль. И только теперь он вдруг понял, как избавиться от этой боли. Достаточно просто сказать:
— Я люблю тебя.
XXXXIII
24 декабря 1186 года, Трезмонский замок
Лиз в отчаянии смотрела на маленького Сержа де Конфьяна, заходившегося криком на руках Поля, как только приближалась Барбара, чтобы его забрать. Он будто искал у бывшего монаха защиты и помощи, а кухарка никак не могла понять, как такое могло случиться, что всегда питавший к ней расположенность юный маркиз теперь променял ее на Поля и Лиз.
— Как же он? — спрашивала Вивьен Лиз де Савинье, глядя на младенца. И понимала, что ее сожаления ничего не изменят. Им надо бежать. А у ребенка есть родители, которые шляются неизвестно где.
Прощание затягивалось. Выстроившиеся в длинный ряд обитатели замка спешили выразить своему любимому монаху пожелания в новой жизни и душевно попрощаться — ведь это не удалось им в прошлый раз, когда он исчез, никому ни слова не сказав. А тут сам Бог велел. И потому слов было сказано очень много. Кажется, в замке и в деревушке, окружавшей его, не было человека, который не знал бы о готовящемся побеге святого брата и его возлюбленной. И все тащили им теплые вещи, снедь, деньги. Чудак-мельник привез огромный мешок муки. Когда гора вещей, принесенных добрыми жителями Фенеллы, сравнилась высотой с ростом Поля, Барбара, уперев руки в бока, объявила:
— Пора и честь знать!
— Как же он? — всхлипнула снова Лиз, глядя на отчаянно рыдающего маркиза.
Поль, не теряя надежды успокоить маленького Сержа, подмигнул девушке, желая ее подбодрить. Она сама была готова разрыдаться, как младенец. Да слезами делу не поможешь. И он глянул на строгую кухарку.
— Мы и сами рады уехать, Барбара. И поскорее. Но Шарль-то где пропадает? Ты говорила, он с нами поедет.