Марина Суржевская – Забытое (страница 59)
А в своем путешествии по Империи супруги встретили Ливентию. Красавица южанка теперь носит черные платья, убирает волосы в корону из кос, а цветным стрекозам предпочитает холодные бриллианты. Ее лицо пересекают пять шрамов, которые она не только не скрывает, но и подчеркивает золотой краской, а глаза всегда обведены черной. В Грандане Ливентия знаменита и почитаема – почти как императрица. Но этого девушке мало и недавно она была представлена самому наследнику Адриану.
Я лишь улыбалась, читая послание Мелании.
Иногда я закрывала глаза и прислушивалась к своим ощущениям. Частицы чужих жизней создали тонкую связь и, сосредоточившись, я могла уловить отголоски чужих эмоций. Иногда я ощущала тихую радость Ринга – здоровяк вернулся в родное ущелье. Но эта радость была сродни моему возвращению в Лурден. Все знакомое, но уже чужое. Ринг скучал по Двериндариуму. Как и я.
Он тоже ждал, когда Тьма отступит.
Иногда я чувствовала переживания Киара – быть королем оказалось совсем непросто. Иногда улавливала его печаль… К чувствам Ржавчины я не прислушивалась, боялась, что он тоже ощутит меня. Не хотела его тревожить. Но знала, что мой друг жив.
Ни Приора, ни Кристиана я почувствовать не могла. Первый мертв, а второй?
Я говорила с тьмой, но она молчала. Тени лежали по углам чернильными кляксами и не двигались. Может, Лурден был слишком далеко от Двериндариума?
Может, Кристиан этого и хотел…
У кибитчика Мистреоли я заказала три портрета. Я вспомнила старика, ведь это именно он когда-то изобразил для меня Ржавчину. Талант и верная рука у художника остались прежними, и я получила новый листок. Три лица на одном портрете. Мечтатель, воин и красавица. Мужчины на портрете улыбались, девушка выглядела смущенной. И все они были молоды и счастливы.
Я так и не узнала имени Приора и того, кто в действительности был моим отцом. Но решила, что и эту историю пора оставить в прошлом. А портрет убрала в тубус с золотой скважиной на торце. Созданное двери-асом хранилище сохранит листок на долгие годы.
Вечером, когда книжный магазин пустел, а две расторопные помощницы расставляли книги и прощались со мной, я закрывала двери и поднималась на самый верхний, мансардный этаж.
Здесь были две уютные комнаты и большая удобная помывальная. Умывшись, я садилась в кресло, разбирала новые письма, просматривала заявки на книги, составляла список покупок. Рассказывала тьме, как прошел мой день.
А потом принималась за учебу и эксперименты.
Сегодня на столе лежала тонкая щепка – крошечная и легкая, но все же тяжелее вчерашнего гусиного пера.
Я заглянула в свои записи – исчерканные листы усыпали всю комнату. От усердия я даже прикусила язык! Не знаю, был ли это подарок магистра, или вышло случайно, но в Лурдене я начала вспоминать сведения, которых никогда не знала. Мне достался бесценный Закон Парения. Но пока у меня не хватало знаний, чтобы грамотно им распорядиться и применить. Поэтому я усердно училась, чтобы разобраться в тех формулах, которые отныне хранились в моей голове. И это было что-то удивительное, совершенно непохожее на все, что я знала раньше! Я даже подумывала выписать учителей из столичной Академии. Но пока решила попытаться применить Закон Парения самостоятельно и каждый вечер усердно экспериментировала.
Вчера мне показалось, что гусиное перо, которое я пыталась приподнять над столом, не прикасаясь к нему – шевельнулось. Но это мог быть обычный сквозняк! Поэтому сегодня я решила испытать себя на щепке.
Сосредоточилась. И в какой-то миг щепка подпрыгнула на столе! Она шевельнулась!
Я с криком вскочила и вдруг поняла… что тьма в углах комнаты стала плотнее и гуще. Чернее. Я застыла с прижатыми к груди руками, глядя на Кристиана, вышедшего из Теней. В горле встал ком, в глазах предательски защипало.
– Ух ты, – с трудом выдавила я. – Ты освоил новый трюк с Тенями?
– Я освоил целую кучу новых трюков, – так же сипло отозвался он. – Показать? Тебе точно понравится.
– Давай, – согласилась я, пытаясь не разрыдаться.
Верховный февр Двериндариума был в привычной черной форме и почти не изменился. Только побледнел, словно его кожа слишком давно не видела солнца. Под яркими глазами залегли тени, но взгляд был ясным.
Никакого безумия.
Кристиан сделал ко мне шаг. И сжал так, что пуговицы его мундира впились в мою кожу.
Я лихорадочно ощупывала его лицо, плечи, руки. Хотела убедиться, что он здесь. Живой, со мной. Мне необходимо было в этом убедиться!
– Цветов вот не захватил, – пробормотал Крис, так же жадно трогая меня. – И конфет.
Какие цветы-конфеты? О чем он? Я снова чуть не разрыдалась. Зачем-то схватила его ладонь и пересчитала пальцы. Один-два-три-четыре-пять…Кристиан трогал мои волосы, касался губ и щек. Шеи. Спины. Оттянул рукав моего домашнего платья и провел пальцем по тонким розоватым шрамам, покрывающим внутреннюю сторону руки. Тяжело выдохнул. И снова принялся трогать, гладить, рассматривать.
Мы напоминали двух слепцов, которые наощупь ищут друг друга. Или двух помешанных. Нам надо было убедиться. Почувствовать.
– Кристиан, – длинно выдохнула я, начиная наконец верить. – Ты пришел. Пришел!
– Я скучал, – сказал он, прижимая меня к себе, зарываясь пальцами в волосы, рассматривая с отчаянным голодом и нежностью. – Я так безумно скучал, Вивьен.
– Я тебя ждала.
– Я знаю. Мне пришлось собирать себя во Тьме. Но я всегда тебя слышал. Каждый день. Каждую минуту. Ты говорила со мной, и я возвращался.
– Навсегда? – прошептала я, глядя в любимые глаза.
– Навсегда, Вивьен.
Кажется, потом я плакала. Где-то в перерыве между горячими поцелуями, жадными ласками и торопливыми признаниями.
И ещё я подумала о том, что если когда-нибудь снова встречу Ржавчину, я скажу, что он был неправ.
О нет, мой дорогой, невозможный, насмешливый друг. Самая лучшая история – это та, которая все же случилась.
И закончилась счастливым концом.
Конец
Еще немного слов от автора