Марина Суржевская – Лекс Раут. Чернокнижник (страница 2)

– Почему вы не обратитесь к ловцам? – Напарник склонился, с сочувствием всматриваясь в лицо женщины. – Если пропал человек, то вам стоит…

– Нет, – отрезала она. – К тому же у меня были некие проблемы… с законом.

И неудивительно. С такими-то друзьями как толстяк Гнидос.

– Вы ничего не теряете! Просто попытайтесь!

Я красноречиво посмотрел на Армона. Теряем, да еще как! Вернее, я теряю – силу. Потому что отматывать назад время совсем непросто.

– Морис… то есть Толстяк Гнидос велел напомнить вам о пятом дне выпавшего снега, – опустив глаза, выдавила она.

Я удержался от ругательств. Значит, старик решил напомнить мне о небольшом должке. Что ж…

– Я открою грань, – процедил я сквозь зубы. – Деньги отдаете сейчас, никаких бумаг, только золото. Если увижу, что он просто вышел из комнаты, то увы – плата останется у нас. Как вы понимаете, можно размыть время, но не пространство. Оставьте адрес, мы приедем завтра.

– Можно прямо сейчас. Я свободна…

– А я занят! Сказал же: завтра. После захода солнца.

– Конечно, – сухо обронила она и отвернулась.

Молча вытащила мешочек с монетами, положила на стол. Армон протянул ей бумагу и перо. Женщина быстро чиркнула адрес и встала, неловко опираясь о ручку кресла.

– До завтра, – попрощалась она и ушла.

Напарник вопросительно вскинул бровь:

– Ты не слишком любезен.

– Мне все это не нравится.

– Чем? – удивился Армон. – Заказ беспроигрышный, деньги мы получим в любом случае. Посмотришь, куда делся ее друг, и все. И деньги хорошие, заметь. А твои загулы нам дорого обходятся! – Он постучал пальцами по полированной столешнице. – Кстати, ты не говорил, что знаком с Гнидосом.

– Это давняя история. – А я много о чем не говорю. – Очень давняя. Но за мной небольшой долг, так что… Интересно, кто эта дамочка? Ты почувствовал запах? Она пахнет не так, как старушки.

– Думаешь, пришла в иллюзии? – сообразил Армон.

– Уверен. И в очень качественной. Ни единого отклонения от образа, ни одного проявления сущности. Странно. От всей этой истории отчетливо тянет смрадом, мой доверчивый друг. И мне очень не хочется в нее лезть.

– По-моему, ты преувеличиваешь, Лекс.

– Надеюсь, что так, Армон. Мне надо сил набраться, так что увидимся завтра.

– Интересно, дамочка в курсе, как происходит черный ритуал открытия грани? – В спину мне произнес напарник.

– Если и нет, то ее ждет сюрприз.

На закате следующего дня мы с Армоном стояли на окраине города. Дом, указанный клиенткой, возвышался темной громадиной среди синих елей и неухоженного сада. Напарник присвистнул, глядя на два крыла и угловую башню с узкими бойницами.

– Ничего наследство, – одобрил он. – Внушительное.

Хозяйка самолично открыла нам дверь.

– Я отпустила прислугу, – пояснила она. – Думаю, ни к чему нам лишние глаза.

– Правильно сделали, – кивнул Армон, а я прислонился плечом к косяку.

– Пригласите меня. И разрешите делать все, что я сочту нужным. Вы должны согласиться на любые мои действия по доброй воле и осознавая последствия. Даже если в результате отправитесь к праотцам.

Она слегка побледнела, но слова согласия произнесла четко. Я вошел и осмотрелся. Нижний зал украшен гобеленами и освещен мягким светом камина и нескольких ламп. Обстановка изысканная, никакой вопиющей роскоши или показного достатка. Все умеренно и уютно. И ни одной вещи, имеющей отношение к хозяйке. Ни портретов на галерее, ни безделушек на каминной полке, ни книг. Ничего, что говорило бы о личности женщины. Если такие вещи и были, то она потрудилась убрать их подальше.

– Что я должна делать?

– Проводите нас в комнату, в которой вы разместили своего друга. И мне нужна его личная вещь. Вы говорили, он оставил трость.

– Да, это наверху.

Гостевая была убрана в зеленых тонах, внутри кровать под балдахином и туалетный столик. Обстановка вполне заурядная и тоже безликая, единственная деталь, привлекающая внимание, – небольшая гравюра с изображением одинокого дерева на скале. Я закатал рукава рубашки и указал на ковер, устилающий пол:

– Уберите, мне это мешает.

Женщина кинула на меня возмущенный взгляд, Армон хмыкнул и сам скатал ткань. Вот всегда он так: и сам веселиться не умеет и мне мешает. На темных досках пола я принялся чертить сложную фигуру, а потом расставлять руны. Солнце опускалось, я ощущал это, даже не глядя в окно. У меня всегда было обостренное чувство времени, я могу с точностью до малейшего крона сказать, который сейчас час. Оставалось несколько минут, чтобы закончить фигуру и сплести аркан.

Напарник принес наш мешок и кинул его на пол. Женщина отпрыгнула, когда он зашевелился.

– Что это? – Ее лицо стало еще бледнее. Все же она волновалась, хоть и пыталась этого не выказывать.

– Кабанчик, – хмыкнул Армон.

Я даже головы не повернул, продолжая вычерчивать руны.

– Зачем?

– Зажарим на углях и съедим!

Нет, не сдержался. Выпрямился, снял рубашку и разулся. По-хорошему еще и штаны бы снять, но что-то мне не хотелось шагать в эту грань голым. Лучше выкину потом испорченные брюки. Женщина расширившимися глазами рассматривала мои нательные украшения – черные руны и белые жгуты шрамов. Такой привычный взгляд, смесь любопытства и брезгливости. Отвернулся, погладил холодную сталь ножа, согревая ее в ладонях. Армон положил связанного кабанчика в центр рисунка, туда же уложил трость и отошел подальше, не желая запачкаться. Чистоплюй хренов! Животное заверещало и задергалось, пытаясь вырваться, и я придавил его ногой. Линии фигуры на полу нельзя нарушать, иначе можно оказаться где угодно. Или стать кем угодно. А то и просто раствориться в пространстве и времени.

– Одрианна, идите сюда, – велел я. – Рукав закатайте.

– Зачем?

– Мне нужна ваша кровь для перехода. Это ведь ваш друг. Думайте о вашей последней встрече, вспоминайте разговор с ним. Подробно, в деталях. Чем лучше вы все вспомните, тем больше вероятность того, что я его найду. Понятно?

– Да.

– Начинайте.

Она сжала губы в тонкую линию, но глаза не закрыла. Обычно все закрывают. Ну дело ее. Я крепко обхватил женское запястье, сдавил… И резко разрезал Одрианне руку. Красные капли упали на руну Пути, зажигая ее.

– Теперь отойдите.

Глубоко вздохнул. Последний луч солнца тронул землю и погас, а мой нож с размаха пробил твердую кожу животного. Бить надо резко, но не до смерти, мне нужна сила смерти от потери крови, так что это тоже своего рода искусство. Кабан хрипел, издыхая, кровь брызгами оросила мое тело и залила пол. А я зашептал слова аркана, четко соблюдая интонацию и паузы. Немые куски проговаривал про себя, разведя руки и вливая силу. Два выкрика… шепот… пауза… Хрип подыхающего животного. Лужа крови, в которой я стою. Теплая и липкая. Удар ножом. Выкрик. Руны горят мертвым зеленым светом, словно огни на болоте – предвестники смерти. Еще один удар. Кабан все еще жив, а временная грань дрожит и вибрирует, разворачивает свои змеиные кольца. Армон и заказчица исчезли. Сквозь зеленую дымку рун я смотрел, как появилась в комнате служанка, навела порядок, убрала постель. Зажегся камин. Молодой парень прошел, хромая, до туалетного столика, поставил рядом трость. Осмотрелся. Выпил воды из хрустального бокала. Картинки прошлого менялись хаотично, я не всегда могу удержать четкую хронологию событий. Парень – несомненно, это был Дориан, – растворился и снова возник уже на кровати, с книгой в руках. Потом встал, потянулся к кочерге, разворошил угли угасающего камина. Постоял, нахмурившись. Доковылял до двери, выглянул в коридор. Плотно закрыл створку… И вскинул руки. Его губы зашевелились, но слов я, к сожалению, не слышал. На кончиках его пальцев возникло легкое синее свечение, туманная дымка затянула его фигуру. А потом…

Кабан у моих ног захрипел и дернулся, его тушка разбухла, наливаясь тьмой. Голова с почти остекленевшими глазами приподнялась и посмотрела на меня. Кабан оскалил пасть, перекатился и встал на ноги:

– Чернокниж-ж-ж-жник… Приш-ш-шел…

Туша кабана разбухала на глазах, превращаясь во что-то иное. Рогатое, красноглазое, огромное и потустороннее. За зелеными рунами фигура Дориана согнулась, а потом зажглась белым светом. Реальность прошлого разорвалась, и комната сменилась продуваемой холодным ветром скалой с одиноким чахлым деревом. Небо над пропастью горело вспышками багрянца, а звезды падали белыми искрами, оставляя за собой слепящие следы света.

Кабан напал неожиданно. Я с трудом увернулся, хотя бедро он мне разодрал. Самое плохое, что я не мог выйти за пределы очерченной мною пентаграммы, иначе рисковал застрять в межвременье. Мне нужно было завершить ритуал и погасить энергию руны. А сделать это можно было лишь смертью жертвы, то есть того самого кабана, который остервенело на меня набрасывался. Отпрыгнув, я ударил тушу ножом, но, кажется, монстр этого даже не заметил. Пасть с желтыми клыками норовила вцепиться мне в горло, окровавленное, покрытое черной шерстью тело двигалось внутри горящих линий с запредельной скоростью.

Он снова бросился на меня, сбивая с ног. Я чуть не завалился на руны, лишь в последний момент изогнулся, чтобы не задеть их, и подставляя кабану ногу. Боль пронзила тело, я заорал и вонзил в него нож. Бил в основание шеи, перерубая артерию и ощущая, как клыки вгрызаются в мою ногу. Кровь уже не хлестала из мертвой туши, но кабан продолжал двигаться и даже нападать. Красные руны на левом конце пентаграммы вспыхнули, напитавшись кровью защитника и давая мне силу. Линия разомкнулась, пропуская напарника в его боевой ипостаси, мощная челюсть сомкнулась на шее кабана, ломая хребет.