Марина Супрун – Когда замолкли скрипки (страница 2)
Пепел кружился в воздухе, оседая на ресницах, прилипая к губам. Кто-то закашлялся, кто-то начал молиться. Альма почувствовала во рту вкус гари – вкус загубленных жизней.
Колонну женщин резко остановили, приказав строиться в шеренги. Когда последние ряды наконец сомкнулись, перед заключенными возникли вооруженные автоматами эсэсовцы – неподвижные, как каменные изваяния.
К ним неторопливо подошел мужчина средних лет – как позже узнали пленницы, комендант лагеря. Он шагал легко, почти танцующей походкой, насвистывая бодрый мотив из оперетты. Солдаты вскинули руки в нацистском приветствии; он ответил тем же, лениво взметнув ладонь, будто отмахиваясь от назойливой мухи.
Его холодные глаза скользнули по шеренгам испуганных женщин – оценивающе, без тени интереса. Прикрыв рот в преувеличенном зевке, он громко провозгласил:
– Вы прибыли не в санаторий, а в немецкий концлагерь. Если мечтаете отсюда выйти – помните: единственный путь на волю лежит через трубу. Добро пожаловать в Аушвиц!
Последние слова он сопроводил театральным жестом – белоснежной перчаткой, указав на черный дым, клубящийся над крематорием.
Он неспешно прошелся вдоль шеренги, руки заложив за спину, словно прогуливался по парку. Его холодный, безразличный взгляд скользил по лицам узниц, будто рассматривал не людей, а вещи.
Внезапно он остановился перед Альмой. Впился в нее глазами – ледяными, пронизывающими. Затем резко развернулся к строю и бросил, отчеканивая каждое слово:
– Евреи и коммунисты – шаг вперед! Выйти из строя!
Его голос прозвучал, как удар хлыста.
Сердце Альмы сжалось ледяным комом. Она поняла – тех, кого сейчас вызовут, ждет не просто наказание. Их уничтожат. Сейчас. Без раздумий. И ей не избежать этой участи. Она – еврейка.
Более того – ее могут опознать. Ведь ее схватили практически на сцене, во время исполнения Чаконны Баха. Ее имя гремело на всю Европу: Альма Розе, вторая скрипка континента, виртуоз, дирижер собственного оркестра.
Немец впился в нее взглядом. В его глазах мелькнуло что-то – любопытство? Узнавание? Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он знает. Он обязательно узнает. Ее пальцы непроизвольно сжались в воздухе – будто снова перебирали струны. Последний жест скрипачки перед казнью.
Никто не вышел. Тишина повисла на долю секунды – и тогда комендант начал выбирать сам. Его палец, будто дуло пистолета, указывал на людей одного за другим:
– Ты. Выходи. Ты. Шаг вперед.
Некоторые молча подчинялись, другие вцеплялись в соседей, кричали:
– Я не еврей! Я не коммунист!
Буйных хватали солдаты – грубо, без слов, как мешки с картошкой.
Он снова остановился пред Альмой.
«Все, – мелькнуло у нее. – Конец».
Но его взгляд скользнул в сторону – на хрупкую девушку рядом (мать близнецов).
– Выходи, – бросил он.
– Я не… Я не из них! – голос ее звенел, как натянутая струна.
Солдаты схватили ее подмышки – ее ноги беспомощно заскользили по грязи.
– Отпустите! Это ошибка! Я не…
Ее крик оборвался, растворившись в гуле остальных голосов.
Толчком прикладов отобранных женщин поставили спиной к остальным – живым еще свидетелям. Комендант сделал несколько театральных шагов назад, освобождая поле для расстрела. Его рука взметнулась вверх – белая перчатка резко контрастировала с серым небом.
– Фойер! – скомандовал он почти весело.
Воздух разорвался оглушительной очередью. Тела дернулись в странном подобии танца и рухнули в грязь. Кровь брызнула на солдатские сапоги.
Но этого показалось мало. С немецкой методичностью эсэсовцы прошли вдоль окровавленных тел, хладнокровно достреливая каждого. Один выстрел в затылок – на всякий случай. Два молодых солдата спорили, шевельнулась ли девушка с длинной косой в синей юбке (мама близнецов), пока старший унтершарфюрер не прекратил дискуссию пулей между ее глаз.
Дым от выстрелов стлался по земле, смешиваясь с паром от еще теплой крови.
Стоявшие в шеренге переглянулись. В их глазах застыл немой ужас – животный, всепоглощающий. В один миг каждый понял: они будут следующими.
Только не сейчас. Немцы, видимо, приберегли для них что-то особенное. Что-то хуже. Фантазия, разбуженная страхом уже рисовала самые чудовищные варианты.
Глава вторая
После расстрела Альму и других узниц заставили сложить свои вещи в аккуратные, четко разделенные кучи. Они еще не знали, что это последнее, что от них останется. Их обманули.
Перед депортацией людям говорили, что их «переселяют в Германию на работу». Многие верили – брали с собой чемоданы: детские туфли, теплую одежду, зубные щетки, фотографии. Кто-то не расставался с дорогими сердцу вещами: скрипками, книгами, обручальными кольцами.
А потом их привозили сюда. Во дворе Аушвица эти чемоданы превращались в молчаливые памятники. Аккуратные горы – словно на складе. Только вместо товаров здесь были: детская обувь, еще не стоптанная, очки с разбитыми стеклами. Зубные протезы – кто-то, наверное, надеялся, что они еще пригодятся. Куклы, которые больше никогда не обнимут своих хозяек. Женские волосы, аккуратно уложенные в мешки – нацисты продавали их фабрикам.
Альма замерла, увидев кучу музыкальных инструментов. Среди грубых ящиков и разбитых футляров вспыхнуло солнце – это блестела лаковая скрипка. Совершенно новая. Без царапин, без потертостей на грифе.
Профессиональный взгляд Альмы мгновенно оценил инструмент: «Хорошее дерево… Натяжка струн – чуть ослаблена. Играли два, максимум три раза. Играли плохо».
В ушах стоял пронзительный визг того оркестра, что «встречал» их у ворот.
«Боже, как они фальшивили! Особенно тот, что с первой скрипки – гриф обнимал, как лопату. А если бы…Если бы это была я…»
Она мысленно прижала скрипку к плечу. Пальцы сами сжались в пустоте, отбивая пассаж из «Маленькой ночной серенады».
«Я бы разорвала эту тишину. Пусть даже на минуту – но эти женщины услышали бы настоящую музыку. Не этот цирк у ворот. Не лай собак и не крики охранников. А Моцарта. Чистого, как слезы…»
Но тут же сжалась:
«Сумасшедшая! Нас ведь убьют. Не сейчас – так через час. Не сегодня – так завтра. Они просто растягивают удовольствие…»
Скрипка сверкала. Как будто дразнила.
После того как у них забрали все вещи их повели на регистрацию. Очередь двигалась медленно. Каждый шаг вперед – ближе к роковой черте. Альма сжала кулаки, чувствуя, как под ногтями впивается холодный пот.
«Спросят имя – и все. Если скажу правду, узнают. Если совру – могут проверить. А если узнают…"
В голове пронеслись воспоминания: аплодисменты, афиши с ее именем: «Альма Розе – вторая скрипка Европы». А теперь – очередь в Аушвице.
«Сегодня умирать не хочу. Не сегодня. Хоть еще один день…»
– Имя? – охранник даже не поднял глаз.
Голос Альмы не дрогнул, но внутри все сжалось в комок:
– Ван дер Меер. Мария Ван дер Меер.
Это была фамилия ее второго мужа голландца. Она увидела, как рука надсмотрщика лениво вывела ее фамилию в длинном списке.
«Пронесло…»
Но тут уже новый укол страха: «А если проверят? Если кто-то узнает? Ведь стоит одному узнику шепнуть, что я – Альма Розе и…»
Она резко опустила голову, пряча лицо.
«Не сейчас. Только не сейчас.»
После этого их всех раздели. Одежда – последнее, что еще связывало их с прежней жизнью.
– Быстро! Рубашки, юбки, нижнее белье – все в кучу! – кричали надзирательницы.
Альма медленно расстегнула пуговицы на блузке – той самой, в которой играла «Симфонию №40» всего полгода назад. Ткань пахала духами, пылью венских улиц… Теперь это была просто тряпка.
– Двигайся! – надзирательница грубо толкнула ее в спину.
Полосатая роба. Грубая, как мешок, пахнущая хлоркой и чужим потом.
– Руку!
Игла вонзилась в кожу. Синяя краска, смешивалась с кровью: «А-11943».