Марина Степнова – #ЖИЗНИГРА (страница 7)

Альпинист пришел затемно, они быстро пробежали через плац, свернули у ангара и вышли на тропу. Трофим сделал несколько шагов и с трудом удержал себя от скатывания вниз по мелкой сыпухе, ему, с его крупным телосложением, показалось, что тропа началась очень круто. Огромная кавказская овчарка, появившаяся неизвестно откуда, посмотрела им вслед и произвела звук, больше похожий на бой бубна, чем на лай. Собака, немного помедлив, пустилась за ними вверх по тропе. Когда одинарный бой бубна прокатился по лагерю повторно, Альпинист подбежал к Трофиму, снял с него куртку майора, издающую устойчивый запах баранины и швырнул ее навстречу поднимающемуся псу со словами: «Вот и пригодилась».

Через час они были у подножия голубого ледника. Запахло снегом. Трофим глянул вниз и увидел, как Ладынский быстро поднялся по правой тропе и уже скрывался за склоном. В лагере их исчезновения еще никто не заметил. Какие-то солдаты в беретах прыгали с высоких бортов грузовика. Альпинист протянул Трофиму горнолыжные очки и каску со словами:

– Скоро солнце взойдет, ярко будет, и камни будут оттаивать с ледника.

«Не понимаю, – стал шептать про себя Трофим, оглядывая лагерь в розовом цвете очков, – почему, когда солдаты прыгают с бортов грузовика, автоматы, бряцая, издают не металлический звук, а какой-то глухой звук, звук чего-то складывающегося, чего-то комкающегося, что ли. Я заметил, что, если взять отдельные части автомата и стучать ими друг о друга, они будут издавать металлический звук; и гильзы будут издавать металлический звук, а автоматы – в сборе и патроны – в сборе не будут издавать металлический звук. Ничего удивительного, в автокатастрофе – при столкновении автомобилей, нет металлического звука, там тоже что-то складывающееся, сжимающееся, комкающееся. Но я держал в руках оторванный кардан и стучал по нему коренными вкладышами, рассыпанными по асфальту, – всегда получается металлический звук».

Ладынский наблюдал начало восхождения своих друзей, укрываясь за стеной минарета. Он дождался, когда большая собака спустилась обратно в лагерь, играя, волочила за собой его заслуженную рыбацкую куртку, и легким шагом пошел вверх по тропе. Его путь был правее, к старым заброшенным штольням. К его удивлению в них кое-где еще встречались фрагменты узкоколейки, обрывки кабелей и тросов. Вторая карта, нарисованная от руки, только с виду напоминала карту местности, а на самом деле это была карта той самой штольни, где когда-то, еще во время афганской войны, они с группой спецназа обнаружили запасы взрывчатки из арсенала английской геологоразведки. Ящики с динамитом и тротилом уложены аккуратными штабелями вдоль стен, оставался только узкий проход для движения дрезины. Пройдя еще с километр вглубь штольни в поисках какой-нибудь тележки, Ладынский вернулся к арсеналу, подумав, что это, пожалуй, и не понадобится: недостающую длину бикфордова шнура он выложит кирпичной дорожкой из тротиловых шашек.

Это не снег, это осколки льда, не поддавшиеся огранке даже в плотных слоях атмосферы, они набирают скорость в этом безвоздушном пространстве и царапают горнолыжные маски. «Если бы здесь был воздух! О, если бы здесь был воздух! Нам было бы, чем дышать», – думал Трофим.

На вдохе он поворачивался к ветру, на выдохе отворачивался от него. Выдохнуть навстречу ветру невозможно, ветер сильнее выдоха. Вдохнуть воздух из вакуума, который создает ветер в куполе каски, как в инжекторе, тоже невозможно – ветер сильнее вдоха.

На вдохе Трофим поворачивался к ветру, на выдохе – отворачивался от него. Ему уже не надо было дышать самому, искусственное дыхание в исполнении ветра возвращало ясность ума, просто достаточно поворачиваться, не отвлекаясь. Но ясность ума – это обман: Трофим начал следить за вдохами и выдохами, сбился с ритма и перепутал их местами.

Ветер душил недолго.

Ветер душил недолго, ровно до тех пор, пока он не коснулся земли всеми своими козырьками, хлястиками, шнурками, темляками, карабинами. Трофима размазало, как небрежный разноцветный мазок с мастерка импрессиониста на белом холсте снежного фирна, – прямо на тропе, сразу после крутого подъема.

А потом видимость исчезла. Оказывается, «ничего не видеть» это не означает «видеть черное». Оказывается, «ничего не видеть» можно, имея в распоряжении любой из цветов, любой, но только один; пока Трофим плавал в двух цветах: белый цвет означал, что он скоро упадет еще раз, а черный означал, что он уже лежит. Между ними был и красный и зеленый.

Альпинист вернулся к тяжело дышащему Трофиму и протянул ему кружку с горячим чаем: «Лежи, лежи, осталось буквально, двести метров до спуска».

Трофим защелкнул карабин в восьмерку, продел веревку и устремился вперед, к самому краю скалы, не натягивая веревку, как будто он готовился взлететь. Посмотрел вниз. Свободный конец веревки колыхался на ветру, слышны птичьи крики.

Через несколько минут Трофим успокоился и перевел взгляд вверх. «Пастор давно не стоял на лыжах», – подумал Альпинист, глядя, как Трофима накидывает петли и собирает очередную станцию. Через полчаса оранжевый рюкзак Альпиниста уже не был различим на белом снегу. Дышать становилось легче.

Скользя по последней веревке, Трофим с силой уткнулся в два спутанных узла. На всякий случай опустил рюкзак ниже на поясницу, попробовал перестегнуть карабин, но это было ему не под силу, узлы налились железом. До земли было еще пять метров. Лезвие ножа коснулось натянутой веревки, и Трофим ощутил неприятную вибрацию по всему телу. Перерезать веревку оказалось нелегко. Когда внешняя оплетка распустилась, Трофим еще оставался висеть на внутренних нитях, как на натянутых струнах. Он некоторое время остро чувствовал земное притяжение и вдруг перестал. Нож не понадобился, струны оборвались. Трофим с криком полетел вниз, отбросив нож, как парашютное кольцо.

Очнувшись, Трофим услышал стоны где-то рядом, совсем-совсем близко. Он приподнялся на руках, стал прислушиваться, медленно вращая головой, и только через время понял, что это его собственный стон. Трофим шел до реки, пытаясь не обращать внимания на невыносимую боль по всей правой стороне, и, дотянувшись рукой до ледяной воды, впервые потерял сознание. Очнувшись, Трофим несколько часов полз по склону и только по окуркам, кем-то брошенным в пыли, понял, что это дорога. Осознание близкой помощи лишило сил, и он снова потерял сознание.

Это был не взрыв, просто изгиб перевала ровной волной дотянулся до солнца, ускорив закат в этих местах на целый час. Грохота Трофим не слышал, он только успел подумать: «Товарищ майор, последняя веревка оборвана!» и снова потерял сознание.

– Пересадите мне бабочек на левое запястье.

– Я уже вам говорила, у вас там живого места нет.

– Который час? – спросил Трофим и улыбнулся, потому что на самом деле он хотел бы знать и месяц, и год, но задавать такой вопрос девушке это кокетство.

«Трамвай извиняется велосипедным звонком. Далекий от записи нотной фантом.

Кондукторы курят под красным зонтом. Улыбки на лицах. Пахнет дождем.

Подоконник весь в птицах».

Только-только начало темнеть. Вывеска гастронома своим ультрафиолетом затмила небесный ультрамарин. Парковку нашел не сразу. Все серое: все кошки, все машины, все водители, пешеходы. Фары трамвая, как стробоскопом, выхватывают отдельные лица из темноты. Из огромной красной машины вышла дама. Выражение ее лица не соответствует размерам машины. Ее сумка не соответствует пуховику, пуховик – сапогам. Она одета, как приезжая, поспешно надевшая все понравившееся разом. Она шлепает по лужам, с запозданием замечая блики под ногами. Видно, что ей все осточертело, пишется с большой буквы «О». Она бросает ключи в сумку, как в колодец, как в мусорный бак, как в черную воду, – навсегда. Трофим узнал Марину. Она зашла в аптеку. Посторонние наблюдатели могли бы ожидать неладное.

А Трофиму стало легко. Он знал только одного человека на земле, который мог так расстроить Марину.

– Жив, курилка! – воскликнул Трофим.

Он потянулся к радиоприемнику и одним движением вывернул ручку на полную громкость – самое начало Soldier of Fortune.

– Жив! Жив! – заорал Трофим в такт нарастающему звуку в колонках.

^{Елена Мызовская}

Заходи в дом, дорогой

Теперь мне оставалось только ждать. Я выбрал его почти сразу: дерзкий ник, высокий рейтинг, открытый профиль, любит большие ставки. Чувак играет по-крупному, часто рискует, рвет куши, крутит реальными деньгами. Зарегистрировался давно, почти всегда в доступе. Представляю его за монитором: дрыщ под два метра, весь день в трусах, глаза круглые, как фишки. Девок выбирает здесь же, на бегущей панели справа. На реал, короче, не отвлекается. Такого можно взять на амбициях. Прикинуться новичком и срезать в последний момент. Мастерства мне на это хватит.

Зары1 любят меня. Тогда, в четыре года, я сам не понял, что натворил. Но с тех пор кости на моей стороне. Может, это была сделка? Наш двор на Лавровой. Нарине уже почти догнала меня, почти поймала. Ничего другого мне не оставалось: сорвав на бегу лоскут коры эвкалипта, я хлестнул крученой деревянной кожей сестру по лицу. Она вскрикнула, зажмурилась, заслонилась руками. Выиграв секунды, я прыгнул в сторону через мамину клумбу и закатился под стол на веранде. Длинная фестончатая скатерть надежно спрятала меня от слезящихся глаз Нарине. Обхватив колени и замерев на холодном каменном полу, я слышал, как она звала маму. Когда голос ее стал глуше, тусклее, я решил приподнять угол скатерти. Самое время покидать убежище. Вдруг совсем рядом я услышал: