Марина Сойта – В плену у травмы. Как подружиться со своим тяжелым прошлым и обрести счастливую жизнь (страница 9)

• «Угроза?» Мы находимся в первой фазе реакции «замри» – кратковременном режиме freeze, sense and tense. За него отвечает отчасти все та же ПНС – это одномоментное замирание, снижение сердечного ритма, о котором мы можем сказать что-то вроде «на мгновение сердце ушло в пятки», но к ней подключается и симпатическая нервная система (СНС), из-за которой у нас возникает напряжение в мускулах.

• «Угроза!» Это знаменитый fight or flight («бей или беги»), главную роль в котором играет симпатическая нервная система (СНС). Это напряжение в мускулах, усиление сердечного ритма, повышение артериального давления, выброс адреналина.

• «Угроза!!» Это следующая стадия нашей стрессовой реакции, вторая фаза реакции «замри», – freeze, hold and cold. В нем все еще участвует СНС (наши мускулы до сих пор напряжены), но на этом этапе управление перехватывает ПНС, но уже другая ее часть – дорсальная часть блуждающего нерва. Наш сердечный ритм замедляется, артериальное давление падает, метаболизм замедляется, мы в тонусе, но неподвижны.

• «УГРОЗА!!!» Но если и это не помогает, мы уходим в третью фазу реакции «замри» – состояние freeze, flop and drop («иммобилизация»). Ведущую роль в нем полностью играет дорсальная часть блуждающего нерва, мы теряем сознание и имитируем смерть.

Если резюмировать, то вентральная часть блуждающего нерва отвечает за социальное вовлечение – мы вовлечены, открыты, любопытны, мы присутствуем в моменте здесь и сейчас.

Симпатическая активация отвечает за «бей или беги» – мы находимся в состоянии гипервозбуждения, мы взволнованы, тревожны, мы чувствуем страх, панику, фрустрацию, раздражение, ярость, злость.

Дорсальная же часть блуждающего нерва отвечает за вторую и третью стадию состояния «замри» (мне нравится называть его состоянием «заморозки») – мы находимся в состоянии гиповозуждения, мы диссоциированы, беспомощны, мы в оцепенении, мы чувствуем безнадежность, сонливость, отключенность.

Итак, в зависимости от проведенной нашей нервной системой оценкой рисков мы можем реагировать на ситуацию разными способами. На обучении у Расса Хэрриса и из работ Бессела ван дер Колка я услышала отличные метафоры для описания этого процесса.

Прежде чем мы начнем, добавлю: наш мозг устроен снизу вверх. Он развивается слой за слоем у каждого ребенка в материнской утробе, в точности как это происходило в ходе эволюции (2, 65), от более древних отделов к более молодым – снизу вверх.

Мы попадаем в какую-то ситуацию. Сенсорная информация от окружающего нас мира поступает в таламус – Расс называет его «аналитиком данных», который собирает эти данные из внешнего мира с помощью наших органов чувств. Ван дер Колк дает таламусу другое название – «повар», поскольку он перемешивает все входные сигналы нашего восприятия в однородный автобиографический суп – интегрированное, связанное восприятие «того, что происходит со мной сейчас» (2, 70).

Аналитик Данных, он же Повар, отправляет полученную им информацию двумя дорогами – «вниз» к миндалевидному телу и «наверх» в префронтальную кору (вниз к более древнему отделу, наверх к более молодому отделу).

Миндалевидное тело – Сирена, он же Дымовой датчик, определяет, насколько информация, поступающая к нему, важна для выживания. К нему она приходит гораздо быстрее, нежели к префронтальной коре (конечно, в нашем восприятии и та, и другая дорога занимают ничтожно маленькое количество времени, но для нашей реакции разница между ними имеет критическое значение).

Когда миндалевидное тело чувствует угрозу, оно тут же посылает сообщение в гипоталамус и ствол мозга, чтобы система гормонов и вегетативная нервная система занялись управлением реакции всего тела (2, 71). Расс называет симпатическую нервную систему, ответственную за реакцию «бей или беги», автоматически включающуюся при признании Сиреной наличия опасности, Охранником.

До лобных долей, а точнее, до медиальной префронтальной коры, информация доходит медленнее. Ее мы можем называть Управляющим Миссией (Mission Control), отвечающим за осознанный ответ на ситуацию, или же Сторожевой башней, наблюдая с высоты которой мы можем собрать более полные данные и принять решение о том, о чем говорит дым, который мы почуяли, – о пожаре, из-за которого нам нужно поскорее убираться из дома, или же о том, что у нас просто подгорел стейк?

И даже если ваша Сирена (или Дымовой датчик) временами включается нерелевантно ситуации, благодаря навыкам саморегуляции, контролю эмоций и побуждений вы можете довольно быстро восстановить свой внутренний баланс, выдохнув и сказав «отмена, это была ложная тревога».

Но если вы знакомы с комплексной травмой, в вашем организме происходит следующее: ваш Аналитик Данных постоянно посылает некорректную информацию, ломая эту цепочку в самом начале, включая все сирены и датчики, которые верещат, вопят и клокочут: «Мы в опасности, мы опасности, мы в опасности!», не давая ни малейшего шанса Управляющему Миссией принять свое осознанное решение.

Ваше тело настолько привыкает реагировать на травматические стрессоры, что принимает для себя решение перехода на новый постоянный режим работы – режим выживания. И даже когда действие стрессора заканчивается, оно продолжает существовать в «военном положении».

Этому способствуют эпигенетические механизмы – изменения в генах, которые происходят в результате жизненного опыта. Последние исследования подтвердили, что могут существовать гены, которые активируются под воздействием травматических стрессоров и вызывают появление симптомов, и что комплексная травма может «включить» гены, которые специально склоняют мозг к переходу в режим выживания, а организм – к гипер- или гиповозбуждению (1, 104).

Вы родились с какими-то связями в мозге, определенными генами, однако окружающая среда может включать и отключать некоторые гены, позволяя вашему мозгу самостоятельно устанавливать связи с вашим опытом (6).

Комплексная травма способствует установлению крепких связей вашего тела с вашим опытом посредством режима выживания. Можно сказать, что люди с КПТСР живут за пределами окна толерантности – и есть вероятность того, что они никогда не заглядывали в это окно. Гипервозбуждение сменяется на гиповозбуждение и обратно. Вы как будто едете, нажимая одной ногой на газ, а другой – на тормоз (14, 109).

Вернемся к моей жизни. Первый ответ мамы на мое письмо был таким: «Я не гожусь на роль подопытного кролика, и я не понимаю, как же вы вообще остались живы с такой матерью». Но затем она пообещала ответить на некоторые из моих вопросов, и ее ответы, какими бы горькими они ни были, подарили мне ощущение законченности и целостности моей истории. Единственный человек, которому я никогда не смогу задать ни одного вопроса, – это мой отец. И мне остается лишь предполагать, что он мог бы рассказать мне…

Я знаю, что не у каждого из вас есть возможность поговорить о том, что больше всего причиняет вам боль, с теми, кто к этой боли причастен. Кто-то просто не хочет, кто-то боится, кто-то оборвал все контакты, а кто-то потерял всех тех, кто, казалось бы, мог дать необходимые ответы.

С моей стороны будет лицемерием сказать, что эти ответы абсолютно бесполезны, – мне и правда стало легче, мое состояние и правда стало понятнее, я и правда получила пользу от воссоздания детских событий (к сожалению, несмотря на касание к ним, я практически ничего не вспомнила; моя память все так же бережно и строго хранит все свои секреты, и, честно говоря, я думаю, вряд ли это изменится).

Но с точки зрения научного психотерапевтического подхода, вам не обязательно говорить о самой травме для исцеления. Гораздо важнее говорить о том, как травма повлияла – и влияет – на вас. Гораздо важнее говорить о том, какой вы хотите видеть свою жизнь – и какие вы видите барьеры на пути воплощения своих ценностей и реализации своих целей. Гораздо важнее говорить о том, что сейчас происходит с вами.

Наши травмы не остались в нашем прошлом. Наши травмы остались в нашем теле и в нашем разуме.

Изменения доступны тогда, когда мы делаем первые шаги к доверию самим себе. Когда мы позволяем себе роскошь сказать: «Тебе было тяжело, и, даже если ты не помнишь чего-то, я верю тебе без всяких доказательств».

Психотерапия травмы

Под предводительством исследований в нейробиологии, привнесенных в начале 2000-х в психотерапию Бесселом ван дер Колком, Дэном Сигалом и Луисом Козолино, и изучения привязанности в методах лечения травмы акцент постепенно сместился с извлечения памяти о событиях на наследие имплицитных воспоминаний (16).

Потому что то, как вы выжили, важнее того, как вы травмировались, о чем пишет Я. Фишер в книге «Исцеление фрагментированных личностей, переживших травму» (17).

Возможность выразить случившееся словами способна преобразить жизнь человека, однако это не всегда помогает устранить яркие болезненные воспоминания, улучшить концентрацию или способствовать большей вовлеченности в собственную жизнь и снижению чрезмерной чувствительности к разочарованиям и обиде (2, 219).

Памяти не обязательно восстанавливать все до мельчайших деталей для того, чтобы человек мог исцелиться (18, 67). Разговоры о травме, просто чтобы поговорить о травме, не являются основой работы с травматическим опытом, этот метод уже устарел.