Марина Сойта – В плену у травмы. Как подружиться со своим тяжелым прошлым и обрести счастливую жизнь (страница 15)

Также существуют защитные системы действия против угрозы, которые включают в себя возможность реагирования четырьмя разными образами: борьбой, бегством, замиранием и иммобилизацией (помните, мы разбирали с вами то, как разворачивается реакцию на угрозу?) Это второй тип систем действия – они связаны с тенденцией удаления от отталкивающих стимулов, например разного рода опасностей.

Итак, первый тип систем действия связан с приближением к привлекательным стимулам, а второй – с отдалением от угрожающих стимулов.

Именно эти две противоположные системы могут лежать в основе дезорганизованной привязанности. У ребенка есть биологическая программа привязанности, которая вынуждает его искать связь со своим опекуном, как бы тот себя ни вел. И если он ведет себя хаотичным, непредсказуемым образом, то малыш оказывается перед неразрешимой дилеммой. Ему нужно удовлетворить две конкурирующие биологические потребности – в привязанности и в защите от одного и того же человека (1, с. 230). Это может приводить к потребности в постоянном и очень быстром чередовании двух разных систем действия – приближения и отдаления – с их очень разными физиологическими, эмоциональными, перцептивными и когнитивными составляющими.

Хотя ход эволюции подготовил нас и к решению задач в повседневной жизни, и к борьбе за выживание, мы не можем использовать предназначенные для этого системы одновременно и с одинаковой легкостью (9, с. 20). Для этого психике требуются неподъемные ресурсы, и она реализует подобную стратегию с помощью фрагментации – диссоциативного расщепления.

Ребенок сталкивается со стрессором, адаптационная реакция на который требует от него слишком больших затрат. Хаос снаружи приводит к подобию упорядоченного хаоса внутри: системы, которые не должны работать одновременно, начинают молниеносно чередоваться друг с другом, и напряжение, которое вызывает эта работа на пределе, ведет к их все меньшему контакту друг с другом. Их связь будто прерывается – и они начинают работать параллельно, но не согласованно.

Дети, подвергшиеся насилию, используют врожденную способность человеческого мозга к диссоциативному расщеплению. Это помогает им сохранить некое ощущение себя как «хорошего», не связанного с жестоким обращением. Диссоциация – это гениальная и адаптивная стратегия выживания, за которую приходится платить высокую цену (1, с. 728).

В этом состоянии человек переживает чрезвычайно сильные эмоции (гипервозбуждение), а также состояние гиповозбуждения, что существенно усиливает тенденции к дезинтеграции (9, с. 65).

Недостаток связности и интеграции личности проявляется ярче всего в чередовании возвращения в травматическое событие, повторного переживания этого события, с одной стороны, и избегания всего, что напоминает о травматическом опыте, ограничения повседневными заботами – с другой (9, с. 20).

Эти хронические непроизвольные и негармоничные чередования между системами действий могут объяснить, по крайней мере частично, развитие различных диссоциативных частей (1, с. 230) личности – психобиологических систем с разными зонами ответственности. Авторы теории структурной диссоциации предлагают использовать следующие термины для описания этих систем: «внешне нормальная часть личности» (ВНЛ) и «аффективная личность» (АЛ).

ВНЛ отвечает за репродуктивное поведение, отношения привязанности, заботу о других и иные виды социального взаимодействия. Кроме того, ВНЛ избегает травматических воспоминаний, которые могли бы помешать решению важных задач.

АЛ же отвечает за филогенетически унаследованные защитные маневры и эмоциональные реакции на стимулы, которым присваивает значение угрозы, в том числе по причине фиксации на прошлом травматическом опыте (9, с. 50).

Структурная диссоциация предполагает недостаток связи и координации между этими системами (9, с. 49). Одна часть может пребывать во власти травматических воспоминаний, тогда как другая сосредоточена на решении самых разных задач повседневной жизни (9, с. 135).

АЛ долгое время может «спать», но рано или поздно дает о себе знать. Ее пробуждение может быть связано с двумя условиями:

1. С контактом с триггером (то есть с условным стимулом – переживанием или событием, которое напоминает травму).

2. С перенапряжением – когда ВНЛ больше не удается ее сдерживать.

Реактивированная АЛ находится в состоянии физиологического гипер- или гиповобуждения, в ней вновь оживают убеждения и оценки, появившиеся при переживании травмы (например, «я умру», «это моя вина»), она охвачена аффектами, которые когда-то сопровождали переживание травматической ситуации. АЛ также склонна к защитным действиям, таким как бегство от опасности, защита от нападения, оцепенение (9, с. 74).

Жестокое обращение и пренебрежение в детском возрасте являются важными факторами развития травматических расстройств у взрослых после переживания крайнего стресса (9, с. 65). Психика может дробиться на несколько АЛ и ВНЛ – все зависит от степени травматизации.

Диссоциация личности начинается как творческая попытка поддерживать жизнь – и заканчивается серьезной борьбой за ее проживание (28).

У меня была одна внешне нормальная личность – держатель контрольного пакета акций, и одна аффективная личность – та, которая берегла и сохраняла весь калейдоскоп травматических воспоминаний о прошлом.

Как вы уже знаете из первой части этой книги, я почти не помню своего детства – ни того, что происходило внутри семьи, ни того, что происходило за ее пределами.

Подростковый возраст я помню лучше. Мне все еще недоступны воспоминания о том, что происходило в доме, в котором я взрослела (но одна из подруг моей мамы делилась со мной тем, что запомнила она: как я приходила к ним в гости и горько плакала, потому что не хотела возвращаться домой). Но я помню школьную жизнь, своих друзей и свои первые романтические связи.

Мне хотелось настоящей близости, но мысль о том, чтобы по-настоящему довериться кому-то, вызывала во мне ужас.

Это было оглушительное желание быть чьей-то – и при этом полнейшая неспособность воплотить это желание в жизнь.

Меня влекло к другим людям, но единственное, что мне хорошо удавалось в построении отношений, – это причинять боль себе и другим: мальчикам, парням, мужчинам. Это не было очевидным селфхармом, но я ранилась об других, ранилась настойчиво, ранилась специально. И их я ранила тоже. Не всех, нет, но многих; особенно тех, кому не посчастливилось влюбиться в меня.

Я была действительно жестока с теми, кто проявлял ко мне симпатию. Я будто мстила им за то, что они позволяли себе быть ласковыми со мной. «Со мной так нельзя», – кричало все мое существо. «Со мной можно только жестко, и чем безразличнее, тем лучше».

Самовосприятие выживших после комплексной травмы формируется под воздействием самозащиты. Если с самого детства вам приходится бороться с отвержением тех, кто является объектом вашей привязанности, вы можете смотреть на себя сквозь фильтр покинутости. И часто, даже когда вы вырастаете, вы продолжаете воспринимать себя именно так.

И вот что видит взрослый, выросший в дисфункциональной семье:

• Я был плохим ребенком.

• Меня было сложно – или невозможно – любить.

• Я не хотел любви и внимания.

• Я был слишком чувствительным.

• Я был слишком злым, обидчивым, плаксивым.

• Я был слишком слабым.

Эти убеждения необходимы для выживания. Отсутствие опыта безопасной привязанности может подрывать вашу уверенность в том, что вас можно любить. Возможно, вы вообще никогда не были в этом уверены – и это неудивительно, ведь это знание основано на том, что вы видели вокруг себя, когда взрослели.

Но это не значит, что никто не сможет полюбить вас. Это значит лишь то, что в детстве вам пришлось выживать в очень трудных условиях. Что вам как ребенку пришлось столкнуться с множеством испытаний, неподъемных для детской психики.

Но вы выжили. Вы справились. Пусть и поверили в то, что вы никчемный и недостойный человек.

Но это с самого начала было ложью.

Ваша нервная система способна меняться. Вы можете день за днем писать новую историю и обретать новые, теплые связи. Не позволяйте детскому опыту определять вашу взрослую жизнь.

Знаете, что такое настоящая сила?

Это возможность представить себе самую лучшую, самую успешную, самую реализованную версию себя и знать, что эта идеальная версия вас, вы здесь и сейчас и тот человек, которым вы были раньше, в равной степени значимы и достойны любви.

Это знание исходит изнутри – и это действительно настоящая сила, которая дает нам опору даже в самые мрачные периоды нашей жизни; даже тогда, когда все вокруг рушится.

Это знание помогает нам не отдавать власть определения себя и своей значимости в руки других людей. Даже если вас отвергли, покинули, оставили, даже если вы потерпели крах, даже если вы чертовски облажались.

И если вам не довелось услышать эти слова в детстве, послушайте со всем вниманием и нежностью к себе – вас можно любить прямо сейчас. И всегда можно было любить.

Отвергаемая матерью и сестрой, я находила утешение в отвержении других. Кажется, я даже получала от этого удовольствие. Кажется, мне это даже нравилось. Определенно, это давало мне ощущение жизни.

Я не считала себя красивым подростком – честно, я определенно не блистала эталонной красотой. Но я была умной. Наверное, мне повезло, что в школе, в которой я училась, интеллект считался значимой ценностью. Он был признанной социальной валютой – а я была миллионером.