Марина Скрябина – Умереть – это не страшно (страница 12)
– А мне с ними скучно стало.
– Алиса, а почему же ты ко мне не подошла?
– Не захотела.
Вот так, «не захотела». И все! Или это было предвестием всего остального?
…По-видимому, Алисе так же стало скучно, когда она ушла из театра со спектакля «Вишневый сад» на поиски приключений в ночную Москву… И также скучно ездить на занятия после окончания школы, поэтому она часто пропадала в неизвестном направлении.
Все, что творила Алиса, поступив в техникум, хотелось навсегда забыть, как очередной страшный сон. Вычеркнуть из жизни. Если бы я только знала, сколько еще придется вычеркнуть…
Я обшаривала комнату Алисы вновь и вновь, когда она не появлялась ночевать, чтобы найти хоть малейшие зацепки ее пребывания и вернуть домой. Только умудренная опытом Алиса ничего не оставляла после опрометчиво брошенной визитки полковника Николая, по которой я ее вычислила в прошлый раз в Москве. А мне нужно было себя чем-то занять в ночных бдениях, чтобы не сойти с ума от беспокойства за ее жизнь, и я проявляла чудеса изобретательности, перечитывая каждое словечко на полях учебников и тетрадей.
Во время поисков в комнате дочери находились вещи, которых не должно быть у Алисы хотя бы потому, что я ей их не покупала. И если дорогое шмотье можно было спрятать, запихнув подальше в шкаф, то новенький видеоплейер и дорогой музыкальный центр с колонками стояли на виду. Но я и предположить не могла, что это куплено на ворованные деньги!
Когда я спрашивала дочь в лоб:
– Откуда это? – Алиса изворачивалась, говоря, что взяла у кого-то поносить, или, что ей подарила богатая московская тетка или отец, с которым я не общалась.
Иногда я находила какие-то обрывочные записи в виде дневников. Прочитывала, а потом делала вид, что ничегошеньки не знаю. Иногда продумывала наводящие вопросы, чтобы выудить из неожиданно появившейся Алисы как можно больше информации, номеров телефонов, и знать, в каком направлении искать, если что.
Именно тогда я сходила к некоторым ее бывшим одноклассницам и выяснила, что в былые времена черная BMW увозила Алису прямо со школьных занятий. Черт возьми! Куда смотрели учителя?! Те же подружки мне сказали, что денег у Алисы в одиннадцатом классе было столько, что она могла давать чуть ли не любые суммы в долг. Причем, легко прощая эти долги. Конечно, деньги-то не заработаны… Но откуда она их брала? Откуда? Или ей платили за… Ужас хватал за горло.
Даже всеядный афганец Сашка-Грек, который пока что нас терпел, но уже с трудом, по-моему, брезговал моей дочерью, что было тоже неприятно. Впрочем, разве было бы лучше, если бы он оказывал Алиске знаки внимания? Навряд ли. А может, я просто ревновала Грека к так резко повзрослевшей дочери?
Алиса по-прежнему вела себя отвратительно не только по отношению к моему гражданскому мужу. Казалось, именно во мне она видела источник собственных бед. В ее глазах я читала только неприкрытую ненависть. Она бросала упреки, что я ее плохо одеваю, что даю мало денег… Источник-то неконтролируемого дохода в виде московского мента, видимо, иссяк.
– У тебя нет, так у Грека своего возьми! – слышала я крики из-за двери в ее комнату, которую Алиса постоянно держала закрытой, подперев с обратной стороны журнальным столиком.
Иногда мне удавалось прорвать заграждение, иногда так и приходилось разговаривать через дверь. А за что, спрашивается, я буду ее баловать, покупать обновки, если она не прикладывает ни к чему хоть малейшее усилие: не ездит с техникум, не убирается у себя в комнате. Сидит у меня и у Саши на шее, свесив ноги, и еще чего-то требует. Требует, и не меньше!
Не говоря уже о том, чтобы сходить в магазин, приготовить ужин, помыть посуду, вынести мусор, в конце-то концов! Мне приходилось делать все самой после рабочего дня, а эта дряннушка могла проваляться на незаправленной кровати день-деньской напролет, изредка посматривая телевизор. Чтобы подстегнуть Алису хоть к какой-то работе или учебе, я начала говорить, что это только моя квартира, а ей свою надо заработать, чем вызвала еще большую ярость дочери.
Если я отправляла ее в магазин – а делала я это крайне редко, – Алиса могла с выданной на покупки суммой исчезнуть дня на два или на три с концами. Поэтому я старалась не давать ей деньги в руки. Из семейных заначек кое-что пропадало, как я не старалась их запрятать подальше. Вполне естественно, что я срывалась на дочь. А кто еще мог взять деньги? Она нагло врала и изворачивалась.
Иногда я делала вид, что верю, потому что сил на выяснение отношений не оставалось, хотя я знала наверняка, что она в очередной раз врет. Когда все аргументы исчерпывались, от отчаяния я кидалась на нее с кулаками, причем не испытывала чувства угрызения совести. Казалось, что я породила исчадье ада. За что? За что мне это?
Или это отголосок первой Алискиной попытки суицида, когда я твердила ей день и ночь, чтобы удержать от очередного суицидного витка, что люблю ее больше жизни, что готова для нее на все… А потом взяла, да и полюбила какого-то дядьку с улицы. И как я посмела полюбить кого-то, кроме нее?! Алиске было абсолютно наплевать, что я думаю, чувствую. Была только она. Пуп земли!
– Любите меня! Поите! Кормите! Одевайте! А я еще посмотрю, достойны ли вы моего присутствия! – это постоянно мне внушалось непутевой дочкой.
От своих родителей я продолжала тщательно скрывать Алискины загулы. Покрывала ее, как могла. Во время общих застолий в квартире родителей, где собирались все наши многочисленные родственники по праздникам, я делала вид, что у нас с дочерью все хорошо, чем способствовала тому, что Алиса совсем обнаглела.
А потом стали пропадать деньги не только у меня, но и у Грека. Если не дают этой неблагодарной свинюшке по-хорошему, надо воровать?! Да я сама себе лучше руку отрублю по локоть, но не возьму чужого! Так учили меня в моей семье.
Ну-ка, перечитаю, что она там в своем дневнике написала про воровство у нас денег?