Марина Серова – Тайна серебряного креста (страница 2)

Ольга Петровна резко вдохнула, словно вопрос ударил ее по больному месту. Ее губы искривила горькая усмешка.

– Доверить полиции? – Она произнесла это слово так, будто оно обжигало язык. – Для них моя дочь – просто еще одна «папка» для галочки. – Ее голос зазвучал с ледяной, накопленной годами горечью. – Они уже все решили! Версия «суицид» для их удобства, и начальство довольно – скандала нет. А копаться в «несоответствиях»? Искать убийцу, который, возможно, имеет вес в городе или в том же театре? Рисковать? Тратить время? Нет уж! Проще списать на «несчастную актрису»!

Она нервно сжала руки.

– А Кирьянов… – Ольга махнула рукой. – Да, он хороший человек, видя, как я страдаю, направил меня к вам, сказав, что полицией дело будет закрыто из-за недостатка улик. – Голос ее снова дрогнул, но она выпрямилась: – Я должна знать ПРАВДУ. Настоящую правду. Не ту, что удобна чиновникам или театральному начальству. А ту, что вернет моей дочери ее честь! Докажет, что она была сильной, что ее убили!

– А если вы ошибаетесь? – мягко предположила я. – Владимира Кирьянова, подполковника полиции, я знаю давно. Он не закроет дело, лишь бы избавиться от «висяка». Значит… по всей вероятности, речь действительно может идти о самоубийстве. Если вдруг у вашей дочери что-то случилось? Что-то серьезное и очень внезапно? И она не справилась с потрясением?

Она посмотрела на меня с таким напряжением, что казалось, пыталась заглянуть в самую душу.

– Про вас я давно слышала… – Ольга сделала паузу, подбирая слова: – Вы не боитесь сложных дел. Вы… смотрите глубже бумажек. Вы верите не только протоколам, но и… людям. Их боли. Их интуиции. Вы ищете, пока не найдете. Вы не остановитесь, если почувствуете ложь. Мне нужен был кто-то, кто УСЛЫШИТ меня. Не полицейский, который видит статистику, а ЧЕЛОВЕК, который увидит МАТЬ и ее ДОЧЬ. Который поверит, что Алиса НЕ могла этого сделать. И который не испугается, если правда окажется… опасной. Вот почему я пришла к вам. Вы моя последняя надежда. – Она помолчала и добавила неуверенно: – Мне бы хотелось, чтобы вы занялись этим делом. Если Алиса и впрямь решилась на такой страшный шаг… я хочу знать, что этому способствовало. Если же нет – выяснить, кто ее убил.

– Вы говорите, у нее не было проблем? Ни личных, ни профессиональных? – уточнила я, откладывая заключение.

Ольга Петровна замялась. Глубокая складка легла между бровей.

– Проблемы… – Она произнесла слово с усилием. – Была одна, щекотливая. Но мы… казалось, ее преодолели. – Она посмотрела на меня измученным взглядом. – Где-то месяц назад… Алиса узнала, что я… не ее родная мать. Она удочеренная.

Я не дрогнула, лишь слегка приподняла бровь, давая женщине продолжить.

– Реакция была бурная. Шок, слезы, вопросы. Кто? Почему? Но потом… она словно одумалась. Обняла меня, сказала: «Ты моя мама, единственная и самая лучшая. Кровь – не главное». И… все. Казалось, она приняла это. Стала даже нежнее, внимательнее. Говорила, что хочет узнать о своих корнях, но без спешки. И уж точно не из-за этого… не из-за этого она бы… – Голос снова предательски дрогнул.

– Как она оказалась у вас? – спросила я осторожно.

Ольга Петровна глубоко вздохнула, словно собираясь с силами и вспоминая о прошлом:

– Я раньше работала в Серафимовском монастыре. В Покровске. Это было больше двадцати лет назад. Однажды ранним утром нашли младенца. Подкидыша. В корзинке у ворот. Девочка. Совсем кроха. Монахини суетились. А я… – Она замолчала, глядя куда-то вдаль. – Я стояла в стороне, слышала, как они шептались: куда девать, в детдом. А у меня… детей не было. Не получалось. И врачи говорили, шансов мало. Я посмотрела на эту крошку и поняла: это мой шанс. Моя дочь. Я добилась разрешения, прошла все круги ада с бумагами и удочерила ее. Назвала Алисой. Она стала смыслом моей жизни. Муж только обрадовался – у нас появилась дочка. – Голос Ольги Петровны окреп, наполнился материнской силой, но тут же сник. – И вот… теперь ее нет.

Наступила тягостная пауза. Тиканье часов на моем столе гулко отдавалось в наступившей тишине после этой исповеди. Ольга Петровна снова открыла папку, достала толстый конверт.

– Я… небогата, Татьяна Александровна. Но у меня есть кое-что: сбережения, небольшая страховка мужа… – Она положила конверт на стол рядом с копией заключения. В нем угадывалась внушительная пачка купюр. – Я отдам все. Все, что есть. Только узнайте правду. Докажите, что моя Алиса… что она не сама… Что ее… убили. Пожалуйста.

Я посмотрела на конверт, на искаженное горем лицо женщины, на листок с казенным заключением, где фраза о «неестественно театральной позе» будто подчеркивала абсурдность версии самоубийства в свете материнских слов. В голове мелькнули образы: молодая актриса на пороге славы, подкидыш, монастырские ворота, флакон в мертвой руке… Запутанный клубок. Опасный? Возможно. Но…

Я медленно взяла в руки гадальные кости, лежащие на столе. Три гладких, холодных на ощупь кусочка кости, покрытые цифрами, выручали всегда. Привычный ритуал, помогавший принять решение. Сожму в кулаке крепче… Этот случай? Стоит ли лезть в это осиное гнездо?

Встряхнув кости в сомкнутых ладонях и почувствовав их неровные грани, я бросила на стол. Кости прыгнули, покатились, замерли.

7 + 36 + 17

Значение отложилось в памяти мгновенно: «Пока Вы медлите, будущие удачи могут пострадать, а тайные замыслы врагов возмужают».

Тиканье часов внезапно стало громким, как отсчет последних секунд перед взрывом. Цифровое значение ударило меня с ледяной ясностью. Это был не знак сомнения, а грозное предупреждение. Промедление смерти подобно. Не для меня – для правды, для Алисы. Каждая минута давала силу тому, кто это сделал, кто уже прятал концы, стирал следы, плел алиби в тишине.

Я подняла глаза. Взгляд мой, обычно такой собранный, на мгновение выдал внутренний холод – не от страха, а от осознания масштаба ловушки и невидимой гонки. Я увидела, как застыла Ольга Петровна, как ее пальцы вцепились в подлокотники кресла, будто пытаясь удержать последнюю надежду от падения. Глаза матери, полные слез и вопросов, читали мое лицо.

– Что… что там? – прошептала Ольга, голос сорвался. – Плохой знак? Вы… не возьметесь? – В ее тоне была готовая прорваться истерика отчаяния.

Я резко встряхнула головой, словно стряхивая ледяное оцепенение предупреждения. Промедление? Нет. Этого не будет. Знак не отвратил – он мобилизовал. Он подтвердил мои первые, самые мрачные догадки: здесь было убийство.

– Нет, Ольга Петровна, – сказала я, и мой голос прозвучал с новой, стальной твердостью, заглушив тиканье часов. – Знак не плохой. Он… тревожный. Он говорит, что время против нас. Что тот, кто это сделал, не сидит сложа руки. Что промедление – его союзник.

Я наклонилась вперед, мой взгляд стал острым, как скальпель, впиваясь в испуганные, но загоревшиеся искрой понимания глаза Ольги.

– Я берусь. Сейчас же. Но вы должны понять: это не просто поиск правды. Это охота. И охота уже началась – не нами. Тот, кто убил вашу дочь и инсценировал этот жуткий спектакль, уже чувствует себя в безопасности. Мы должны его опередить. Каждая минута на счету. – Я схватила папку с заключением и конверт, сунула их в ящик стола, запирая на ключ. Движения были резкими, решительными. – Ваша правда, честь Алисы – это то, что «может пострадать», если мы будем медлить. А «тайные замыслы» убийцы – они «возмужают», если дать им время.

Ольга Петровна выпрямилась, слезы внезапно высохли. Горе в ее глазах сменилось первобытной яростью и готовностью к бою. Она кивнула коротко, резко.

– Что делать? Скажите. Я сделаю все.

– Время – наш главный враг и ключ, – отчеканила я, выводя компьютер из спящего режима. – Начинаем сейчас. Здесь. Расскажите мне все. Не только про Алису в последние дни, но и про весь театр. Все, что вспомните. Каждую мелочь. Даже то, что кажется неважным. Пока я слушаю, я уже ищу нити. Спектакль только начинается, Ольга Петровна. И мы сорвем занавес с настоящего убийцы, прежде чем он успеет скрыться в тени.

Я открыла заметки на компьютере. Начался отсчет. Предупреждение костей висело в воздухе незримой угрозой, но теперь оно только подстегивало. Правда ждала, но за ней уже тянулись чьи-то невидимые щупальца. Идти надо было быстро и без оглядки.

Тиканье часов смешалось с легким звуком клавиатуры. Ольга Петровна закрыла глаза на мгновение, собирая мысли воедино, сжимая и разжимая кулаки. Когда она заговорила, голос ее был низким, напряженным, но удивительно четким – горе кристаллизовалось в холодную решимость.

– Последние дни… – начала она, глядя куда-то поверх моей головы, – она была… другим человеком. Не просто счастливой – окрыленной. Репетиции шли до ночи, но она возвращалась не измученная, а… озаренная. Говорила, что роль Джульетты «пошла» как никогда, что Вадим Крутов (режиссер) доволен до слез. – Ольга сделала паузу, сглотнув ком. – Она светилась изнутри, Татьяна Александровна. Как фонарь. Ни тени сомнения, усталости – только азарт, предвкушение.

– Алкоголь… – Я мягко подтолкнула ее к нужной теме. – Вы сказали, она не пила перед работой. Но в крови он был. Когда? С кем?

Ольга нахмурилась, напрягая память.

– Вечером, в день… в день смерти. После основной репетиции. Около девяти вечера. Она позвонила, сказала, что задержится на «разборе полетов» с Вадимом Крутовым. Алиса сказала, что это неформально, «чай с печеньками». – Ольга выдохнула. – Я спросила: «Алкоголь будет?» Она рассмеялась: «Мам, ну что ты! Завтра премьера! Максимум – один бокал шампанского для храбрости, если режиссер разрешит. Но вряд ли». – Голос Ольги стал жестче. – «Чай с печеньками». И вот – вино в крови. Пятьдесят граммов. Значит, пила. Но кто предложил? Кто налил? И зачем?