Марина Серова – Спелое яблоко раздора (страница 5)

– Понятно, – кивнула я, вовсе не собираясь так скоро сдаваться. – Может быть, в таком случае вы знаете, где останавливался ваш племянник или хотя бы где он остановился на этот раз?

– В гостинице, – ответила хозяйка дома. – А в какой?.. – Она выразительно пожала плечами, давая понять, что такие мелочи ее никогда не интересовали.

– Значит, – мрачнея лицом, уточнила я, – вы абсолютно ничего не знаете ни о его жизни, ни о его друзьях, ни о его проблемах?

– Вы совершенно правильно поняли, милочка, абсолютно ничего, – сказала дама и поднялась из-за круглого стола, за которым мы сидели во время этой неудачной, на мой взгляд, беседы.

– Жаль, – вздохнула я, тоже поднимаясь и направляясь к выходу.

– Ничего не поделаешь. – Варвара Михайловна проводила меня до дверей. – Ничего не могу вам рассказать. У нас с ним всегда были слишком разные интересы. До свидания. – И она закрыла за мной дверь.

– До свидания, – проговорила я запертой двери и уныло спустилась по лестнице.

При всей неласковости приема я не могла заподозрить эту чопорную старушенцию в том, что она чего-то недоговаривает. Эта мумия, скорее всего, наоборот, была слишком откровенна. И тем не менее фотография племянника стояла у нее на пианино… Я вздохнула. Конечно, надо было бы с патологоанатомом пообщаться, узнать, где был обнаружен труп… Стоп, стоп, стоп, а что говорил прозектор? Зачем его ко мне Киря отправил? Вот у кого можно разжиться информацией! Я радостно улыбнулась, села в машину и набрала Кирин рабочий номер. Но там мне сказали, что тот с сегодняшнего дня в двухнедельном отпуске, а дома – что он куда-то уехал. Я уже стала прикидывать, кому можно переадресовать свой вопрос, но тут взглянула на часы и в ужасе обнаружила, что до «времени Ч» у меня осталось всего каких-то два часа! О ужас, ведь нужно еще привести себя в порядок! «Завтра, завтра, не сегодня», – пробормотала я и поехала домой готовиться к свиданию с господином критиком, от которого я, признаться, ожидала гораздо больших результатов, нежели от утренней встречи.

Забегая вперед, могу похвалиться: господин критик меня не разочаровал. А все было так. Он встретил меня в своем номере, при полном параде и с букетом роз, удивительно гармонирующим с винно-красным оттенком моего платья. Жест был настолько же прекрасен, насколько нелеп.

При виде цветов я как-то неожиданно растрогалась, обстановка разрядилась, и мы сели ужинать. У Григорьева был номер люкс, то есть номер двухкомнатный. Мы уютно расположились в гостиной. А дверь, ведущая в спальню, замечу, была целомудренно прикрыта. Играла тихая музыка, мы говорили о стихах, то есть о стихах признанных и покойных авторов, и только после ужина, за ликером и сигаретами, перешли к обсуждению интересующего меня вопроса. Естественно, я и виду не подала, когда разговор коснулся покойного и признанного, хотя еще и не классика: Алекса Высотина.

– Вы слышали, что с ним случилось? – спросил меня Григорьев.

– Да, конечно, – ответила я. – Никогда не понимала самоубийц.

– Да, – согласился Иван Иванович. – К тому же мне трудно представить причину, из-за которой человек решает расстаться с жизнью.

Я вспомнила примерно такой же разговор с Сергеем и подхватила тему:

– А вы ведь знали Высотина? – Критик утвердительно кивнул. – Тогда, может быть, поделитесь своим мнением? Я хочу сказать, что у него не было причин для самоубийства, по крайней мере, чисто внешних. Так говорят, – поспешно добавила я.

– Внешних, да. Ну что такого могло случиться с Алексом? – Он пожал плечами. – Что ему грозило? Поруганная честь? – Я навострила уши. – Но это два века назад нельзя было пережить, а теперь… – Он сладко улыбнулся.

– Под поруганной честью вы имели в виду влияние ваших критических статей? – игриво поинтересовалась я.

– Нет, что вы, – отмахнулся Иван Иванович от моего предположения, как от пустяка. – Для Алекса они были замечательной рекламой. И он это прекрасно понимал. Под поруганной честью я имел в виду нечто другое, – таинственно проскрипел Григорьев и замолчал.

Я поняла, что он ждет уговоров с моей стороны и, приблизив лицо, прошептала:

– Но мне-то вы откроете эту маленькую тайну?

– Возможно, – просипел критик, утонув в моих глазах.

– Что нужно для этого сделать? – Мне не хотелось, конечно, перегибать палку, но Григорьева нужно было брать тепленьким.

Он близоруко заморгал, смутился, чего я от него никак не ожидала, и выдал:

– Мне кажется, торг неуместен. – Я сглотнула, испугавшись, что рыба сорвалась с крючка, но Иван Иванович благородно продолжал: – Сейчас я кое-что вам покажу.

Он порывисто поднялся с дивана, на котором мы так уютно расположились после ужина, и исчез в своей спальне. «Что бы это значило?» – пронеслось у меня в голове. Иван Иванович почти сразу вынырнул обратно, держа в руках какую-то папку. Видимо, он рассчитал, что лучшая цена за эту информацию – моя искренняя благодарность. Что ж, по-своему он был прав.

– Вот, смотрите, – с победоносным видом проговорил он, протягивая мне небольшую книгу. – Откройте страницу сорок третью.

Приняв томик – это был сборник стихов Алекса Высотина, по-видимому, тот самый, последний, – я послушно отыскала страницу.

– Прочтите стихотворение, – подсказал мне Григорьев, присаживаясь рядом. – Можете вслух.

– Хорошо, – улыбнулась я и прочла:

Но нет, не знали мы, не знали И не умели разгадать, Когда картины оживали, Что рук нельзя нам разнимать. Что нам нельзя разрушить сказку, Ведь сказка рушится сама, Когда мы придаем огласке Любови первой имена.

– Отлично, не так ли? – заметил критик, когда я замолчала.

– Теперь смотрите сюда. – И он, как заправский фокусник, выудил из папки какую-то газетку. – Вот, а теперь прочтите это, – показал он на последнюю страницу. – Что вам это напоминает?

– Вслух? – спросила я.

– Лучше вслух, у вас хорошо получается, – похвалил меня Иван Иванович.

Я, благодарно улыбнувшись, посмотрела на страницу и, скрыв удивление, прочла:

ВОСЬМИСТИШИЕ Но нет, не знали мы, не знали И не умели разгадать, Когда картины оживали, Что рук нельзя нам разнимать; Что нам нельзя разрушить сказку, Ведь сказка рушится сама, Когда мы придаем огласке Того, кто в сказку нас позвал.

– Что скажете на этот раз? – хитро поинтересовался Григорьев.

– Но ведь это то же самое стихотворение, – я посмотрела на критика выжидательно, – хотя здесь и стоит имя какого-то Антона Бондаренко.

– Вы правы, стихотворение то же самое, – удовлетворенно кивнул Иван Иванович. – И что вы думаете по этому поводу? – пытал он меня, решив, видимо, разыгрывать из себя этакого Пинкертона или Шерлока Холмса, отведя мне почетную роль доктора Ватсона.

– Полагаю, что кто-то из этих двоих вор, – просто ответила я и едва удержалась, чтобы не добавить слово: «Холмс».

– И кто же? – с самым заговорщическим видом поинтересовался Григорьев. – Кто, по-вашему?

– Полагаю, что Высотин, – сказала я, с интересом глядя на него, и объяснила свою догадку: – Иначе вы не говорили бы о поруганной чести.

– Браво! – воскликнул Григорьев. – Вы совершенно правы: Алекс стянул этот стишок у молодого поэта.

– Но зачем, Иван Иванович? – задала я своевременный вопрос. – Зачем известному поэту воровать стих у поэта неизвестного? Не вижу в этом логики. Вот если бы наоборот… Кстати, – я посмотрела на выходные данные газетки, – вы не знаете, когда Высотин написал свое стихотворение?

– Я знаю другое, Танечка, – самодовольно ухмыльнувшись, ответил Иван Иванович. – Я знаю, что сборник вышел позже, чем газета.

– Вы правы, – вздохнула я, сверив даты выхода в свет книги и газеты. – Но можете ли вы доказать свою правоту?

– Полагаю, что да, – заверил меня критик. – Я нашел этого паренька и на днях собираюсь его посетить. Он живет, кстати говоря, в пригороде.

– И что же? Вы думаете, он предоставит вам доказательства? – Я пытливо прищурилась.

– Уверен. Больше того, хочу пригласить вас с собой. – Я подняла брови. – Если, конечно, вас заинтересовала вся эта история, – тут же добавил Иван Иванович.

– Заинтересовала! – хмыкнула я. – Я даже готова поспорить с вами, что вором окажется не Алекс, а мальчишка! – Мне нужно было подстегнуть этого борзописца.