Марина Серова – Посланница небес (страница 4)

– Ты лучше ей не в глаза смотри, а следи за руками, – посоветовала я. – Электрошокер, который я тебе купила, все еще функционирует?

– Да. Только я его боюсь, он так страшно трещит. – Вдруг глаза тети от страха расширились. – Ты, что, считаешь, она может напасть на меня?

– Очень даже может быть, – ответила я. – На вид она неврастеничка и из-за своего мужа любую порвет на лоскуты голыми руками, поэтому бей первой и беги. С теми, кто отбивает мужиков, не церемонятся.

– Я же не отбивала, – прошептала тетя и села, медленно бледнея. – Как же теперь-то? Может, ей позвонить и сказать, что между нами ничего не было?

– Так она тебе и поверит, не вздумай, – велела я строго. – Со временем все успокоится.

– Да, наверное, – согласилась тетя удрученно, а затем попросила: – Женя, а ты не могла бы забрать мои туфли из починки завтра, и продукты кое-какие надо купить.

– Уж не думаешь ли ты теперь скрываться дома от жены соседа? – насмешливо спросила я. – Лучше открыто сойтись в честном бою, разобраться как женщина с женщиной, – я про выдирание косм и расцарапывание лица. Подеретесь раз и успокоитесь.

– Женя, перестань издеваться, – потребовала тетя. – Я не хочу ни с кем сходиться в бою.

– Не будет она на тебя нападать, расслабься, я просто пошутила. – Обняв тетю Милу за шею, я добавила: – Но электрошокер все равно носи с собой. Кругом полно всяких психов.

– Женя, я теперь спать не смогу, – горестно всплеснула руками тетя Мила.

Часа в два ночи я проснулась и поплелась на кухню. Налила в бокал воды и вспомнила, что мне и пить-то нельзя. С воспоминанием о посте вернулись греховные мысли о пирогах, закрытых в шкафчике.

– У меня стальная воля, – сказала я себе, выплеснула воду в раковину и решительно поставила пустой стакан на стол.

А пирогами между тем все же пахло. Казалось, все стены пропитались этим манящим запахом. Ехидный голос подсознания посоветовал наплевать на обещания какому-то попу. Он-то сам наверняка во все посты так трескает, что за ушами трещит. Я задавила в себе этот противный голос. Обещание не будет нарушено ни при каких условиях.

В доказательство крепости своего характера я решила заглянуть в шкафчик. Посмотрю на пироги, и ничего со мной не сделается.

Аккуратно отворив дверцы, я заглянула: пироги как пироги, ничего особенного. Пять штук. Они лежали каждый на своем блюде, три из них надрезаны, и была видна начинка: в одном – порозовевшая малина, в другом – истекающие густым соком ягоды вишни, а в третьем – кусочки яблок, застывшие в прозрачном желе.

– Не очень-то они мне и нужны, – сказала я себе, сглотнув слюну. – Да я могу на них часами смотреть и не притронусь. В «Ворошиловке» я сносила такое, что какой-то пост по сравнению с этим – детский лепет.

Мои глаза были прикованы к отрезанному от яблочного пирога куску, лежавшему тут же на блюде. Для тренировки силы воли я взяла его и, приблизив к носу, втянула кисло-сладкий яблочный аромат раз, другой.

Уши уловили едва слышный шелест ткани в коридоре, словно бесплотный дух крался ко мне. Свободной рукой инстинктивно схватилась за нож и начала поворачиваться к двери. Вдруг тишину разорвал отчаянный крик:

– Нет, Женя, не смей этого делать!

Вздрогнув, я уронила пирог на пол. Тетя Мила подскочила ко мне и захлопнула дверцы шкафчика с сердитым шепотом:

– Я не позволю тебе нарушить пост. В кои-то веки собралась причаститься, а чуть-чуть потерпеть не можешь?

– Я все могу и не собиралась ничего такого делать, – буркнула я в ответ. – Ты зачем так кричала? Соседи небось уже милицию вызывают, решили, что я прирезала тебя ради жилплощади.

– Они вызовут, от них дождешься, только музыку врубают так, что стены дрожат, – проворчала тетя, подхватила кусок пирога с пола и отправила его в мусорное ведро. – А ты, Женя, больше не думай сюда пробираться, я буду следить.

– Она будет за мной следить! – хмыкнула я. – Только посмотрите на нее. Тетя, я умею себя контролировать. Не занимайся ерундой. Спи спокойно и ни о чем не думай.

Проворчав себе что-то под нос, тетя пошла в свою комнату, я – в свою. Легла на кровать, укрылась простыней, но сон не приходил. Даже самогипноз не помогал. Из-за проклятых пирогов я не могла сконцентрироваться. Да что ж это за наваждение такое! Перевернулась на один бок, на другой, на живот, снова на спину. Открыла глаза и тяжело вздохнула. Навязчивые мысли о еде не покидали. Запах пирогов, казалось, проник даже в мою комнату. Открытые глаза смотрели в потолок, на котором в свете уличных фонарей на стене формировались различные тени, в основном овальной формы, очень похожие на… Я зажмурилась, затем вскочила и ринулась на кухню.

Плевать на все. Священник ничего не узнает. Навру ему завтра да и все…

С этими мыслями я ворвалась на кухню, схватила со стойки нож и напала на пирог, который тетя по неизвестным причинам оставила на столе. Секунд тридцать – и от него остались только крошки на тарелке. Чувствуя, как едва не лопается мой желудок, я с нетипичной для себя жадностью впихивала в измазанный начинкой рот последний кусок, и тут на кухню вбежала тетя. Глаза ее округлились. Страшно закричав, она кинулась ко мне. Я с пирогом метнулась в угол и доела его в одно мгновение.

– Женя! Что ты натворила! Это же был пирог для соседей сверху! – закричала тетя Мила.

Я обернулась и, чтоб пирог не полез из меня обратно, с набитым ртом проговорила:

– Обойдутся твои соседи. С чего им вдруг такая честь? Ты же сама говорила, что они сводят тебя с ума музыкой.

– Вот поэтому я в этот пирог положила «Крысина», – с горечью бросила тетя и печально спросила: – Где я теперь нового яда найду среди ночи?

– Тетя, – прохрипела я, пошатнувшись, схватила тетю Милу за плечи слабеющими руками и сползла на пол.

Мир перед глазами мерк, силы уходили. В животе начались страшные рези, характерные для отравления крысиным ядом. Тетя что-то говорила, но я не слышала. Свалившись окончательно на пол, возвела я на нее глаза, протянула руку и попыталась закричать, чтоб тетя Мила вызвала «Скорую», хотя и ежу понятно: при такой дозе ей не успеть. Сказать ничего не получалось. Губы словно заледенели и не слушались. Я напрягла последние силы и, крича, проснулась. Перед лицом темный силуэт склонившегося надо мной человека. Тут же я вскочила и вывернула руки, тянувшиеся к моему горлу.

– Женя, что ты делаешь? – жалобно пискнул нападавший голосом тети Милы. Я включила ночник и увидела, что действительно скрутила собственную тетю. Резкие пробуждения посреди ночи не способствовали улучшению мыслительных процессов, поэтому я тупо спросила:

– Ты что тут делаешь посреди ночи?

Тетя вырвалась и, разминая вывернутую руку, с обидой в голосе бросила:

– Ты кричала во сне и металась. Я не могла заснуть. Вот решила встать и разбудить тебя, потому что слушать эти стоны посреди темноты просто невозможно. Пришлось нарушить твой запрет не подходить к тебе, когда ты спишь.

– Фу, ладно, фиг с ним, с запретом, – махнула я рукой, вытирая испарину со лба. – Теть, ты не поверишь, какой мне только что кошмар приснился.

– Отчего не поверю, – хмуро буркнула тетя. – При твоей работе подобные кошмары объяснимы. Боюсь и представить, как ты, когда выйдешь замуж, будешь спать с мужем в супружеской кровати. Он у тебя, наверное, будет постоянно битым, с вывернутыми руками и ногами. Захочет тебя поцеловать, а ты ему шею свернешь.

– А я его предупрежу, чтобы во сне не целовал, – бодро ответила я, меряя шагами комнату. – Тебя же, тетя, я не убила.

– Большое спасибо за твое великодушие, – проворчала тетя. – Жень, давай я тебе дам хорошего снотворного?

Я посмотрела на часы, показывавшие половину четвертого, и решительно покачала головой:

– Нет, тетя, я справлюсь сама и без всякой химии.

Тетя пожала плечами и пошла в свою комнату. Я легла, а через несколько секунд уже смотрела следующий сон, ненамного лучше предыдущего. И так до утра. В шесть подъем. Десятикилометровая пробежка и комплекс силовых упражнений, душ, а после на своем «Фольксвагене» я рванула к церкви.

2

Поднимающееся на горизонте солнце окрасило белокаменные стены церкви в розовые тона. Двухэтажное прямоугольное основание с арочными окнами подклета с гульбищем, над ним следующий уровень крестообразной формы, выше восьмиугольник с арочными окнами, завершенный узорчатым кокошником, далее восьмигранный шатер, увенчанный позолоченной главой в виде луковицы с крестом. Над входом в церковь навес, поддерживаемый невысокими прямоугольными колоннами. Справа от основного здания церкви массивная шатровая колокольня, связанная с церковью галереей. Она упиралась в перекресток дорог. На другом фланге уравновешивал композицию легкий стройный шатер, оканчивающийся барабаном, который укрывал купол с крестом. При свете дня церковь выглядела монументально. Несмотря на облупившуюся краску и осыпавшуюся штукатурку, древние стены словно излучали силу.

Вдоль ветхой чугунной ограды росли ели. Я двинулась мимо них к деревянным воротам, чувствуя, что мне нужно во двор, а не в храм. Краем глаза я заметила нищих, оккупировавших пространство у крыльца. Почти всех их я видела раньше, колеся по городу. Например, мужчина, изображавший безногого ветерана Чечни с табличкой на груди, ранее был жертвой Чернобыля и стоял в районе детского парка в Тарасове, еще раньше он был слепым музыкантом и в паре с другим слепым играл на гитаре в переходе вокзала. Его напарник был тут же, но изображал эпилептика-паралитика. Старушка с табличкой погорелицы кочевала по городу весь год. Теперь перебралась в Карасев, сменив табличку. Сейчас она вроде бы искала средства на операцию для внука, больного лейкемией. Дальше сидел дед с большой окладистой бородой в черных очках слепого. На груди у него висело более десятка орденов и медалей, а в руках табличка: «Ветеран войны», однако в базе данных МВД на него имелось толстое досье, и на войне он вовсе не был. Сидел в это время за убийство и разбой. Фамилия у него еще такая запоминающаяся – Мудель. Я когда на нее наткнулась, глазам не поверила.