Марина Серова – Наследство художника (страница 2)

Нет, дорогие мои. Я – Татьяна Иванова. Высокая зеленоглазая блондинка с идеальной фигурой и лицензией частного детектива. И моя одежда говорит об этом громче любых слов. Это цинично? Возможно. Но это работает. Безупречный образ – это не про красоту. Это про дистанцию, которую нельзя перейти, и про правила, которые диктую я.

Чудом в дальнем углу шкафа я нашла завалявшийся пакет с ямайскими зернами. Пока кофемашина с божественным урчанием делала свое дело, я оценила свое отражение в зеркале прихожей. Идеально. Дорого. Стервозно. Неприступно. Сегодня мой прикид был безупречен. Оставалось лишь понять, на кого его направить.

Как и перед началом каждого нового дела, я обратилась не к логике – к ритуалу. Не к молитве – к костям. Три двенадцатигранные кости из черного агата, холодные даже сквозь бархатный мешочек.

Правила были просты и не терпели суеты. Бросаешь все три кости трижды. Суммируешь то, что выпало, каждый раз. Потом складываешь три получившихся числа. Это и будет ответ.

Я высыпала их на полированную столешницу. Первый бросок. Они перевернулись, звеня, и замерли – 9.

Собрала, встряхнула в сомкнутых ладонях. Второй бросок. Звонкий стук – 20.

Третий, финальный бросок. Кости завертелись, описывая мелкие круги, – 25.

Я свела результаты. 9 + 20 + 25. Память, натренированная на работу с деталями, мгновенно выдала трактовку: «Только что Вы добились или, возможно, скоро добьетесь высокого положения. Завистливые родственники способны изменить ситуацию в худшую сторону. Не забывайте о постоянных разногласиях с родными!»

Уголок моего рта дрогнул. Прямо в яблочко. Дело о наследстве, родственники-стервятники и клиентка, пахнущая страхом и валерьянкой. Кости лишь подтвердили то, что я уже учуяла нутром, но добавили важный штрих – «высокое положение». Не только деньги. Положение. Репутация. Что-то, за что можно бороться с особой жестокостью.

Я аккуратно собрала агатовые сферы обратно в мешочек. Путь был указан. Теперь предстояла работа.

Через сорок минут я уже стояла у входа в «Кафе де Пари» – самое пафосное заведение Тарасова, где цена чашки кофе была сопоставима со штрафом за мелкое должностное преступление. Я выбрала столик у окна с видом на пешеходную улицу, заказала двойной эспрессо и стала ждать. Ровно в назначенное время в дверях появилась она.

Женщина, чей образ был настолько полон противоречий, что сразу же зацепил мое профессиональное внимание. На вид ей можно было дать лет сорок пять, но тщательно скрываемые морщинки у глаз и у рта выдавали все пятьдесят. Она была одета в пальто из качественной шерсти цвета выгоревшей охры – не последней модели, но и не старомодное, скорее вневременное, купленное лет десять назад у добротного, не самого раскрученного бренда. Под пальто проглядывало платье из темно-синего кашемира, простое по крою, но выдававшее хороший вкус. На ногах – аккуратные замшевые полусапожки на низком каблуке, явно выбранные из соображений удобства, а не моды. Все в ее внешнем виде кричало «интеллигентность» и «академическая среда», но при этом было лишено того налета нарочитой бедности, который так любят демонстрировать некоторые представители творческих профессий.

Но настоящей книгой, которую можно было читать часами, было ее лицо. Лицо интеллигентной женщины, прожившей не самую простую жизнь. Овальной формы, с правильными тонкими чертами, которые когда-то, должно быть, были красивы. Сейчас же на нем лежала печать постоянного, выматывающего напряжения. Кожа бледная, почти прозрачная, будто она месяцами не видела солнца, с легкой сероватой подложкой хронического недосыпа. Под глазами – фиолетовые, почти синячные тени, которые не мог скрыть даже умело наложенный тональный крем. Но главное – это были ее глаза. Большие, светло-карие. Глаза загнанной в угол, но не сломленной лани. В них читался ум, образованность, какая-то внутренняя утонченность… и животный, всепоглощающий страх. Они постоянно метались по залу, выхватывая детали, но ни на чем не задерживаясь надолго. Она озиралась, и я помахала ей, привлекая внимание.

– Анна? – улыбнулась я, когда она неуверенно подошла походкой человека, несущего на плечах невидимый, но тяжкий груз. – Татьяна Иванова. Присаживайтесь, пожалуйста.

Она кивнула, заняв место на самом краешке стула, и сжала свою сумку – добротную, кожаную, но с потертыми уголками – так, что костяшки пальцев побелели. Ее руки привлекли мое внимание: длинные, тонкие пальцы пианистки или художницы с аккуратно подстриженными ногтями без лака, но с хорошо ухоженной кутикулой. На правой руке – скромное серебряное кольцо с каким-то темным неброским камнем. Руки человека, привыкшего к кропотливому труду, но не к физическому.

От нее пахло. Сложным, многослойным ароматом, который я стала раскладывать на составляющие, как опытный парфюмер. Верхние ноты – дорогие, но старомодные духи с явными аккордами лаванды и ириса. Под ними – запах старой бумаги, библиотечной пыли и лаков для живописи. И под всем этим – устойчивый, горьковато-травяной шлейф валерьянки. Не таблеток, а именно спиртовой настойки. Она пахла страхом, знанием и валерьянкой. Это была не просто нервная женщина. Это была женщина на грани срыва, пытающаяся сохранить лицо и контроль.

Я наблюдала за ней, пока она беспокойно усаживалась, ее плечи были напряжены и слегка подняты, словно она ожидала удара. Классический тип «испуганного интеллигента», но с одной важной поправкой – в ее страхе не было ничего театрального или наигранного. Это был глубокий, выстраданный ужас, въевшийся в подкорку. Ее внешний вид, несмотря на скромность, выдавал человека, привыкшего к определенному, пусть и небогатому, но стабильному достатку. А вот паника в глазах и этот запах валерьянки намекали, что на этот раз она готова выйти далеко за привычные финансовые рамки. Всегда интересно, что пугает таких людей сильнее – сама проблема или необходимость обращаться за помощью к таким, как я, к тем, кто живет в мире, где правят деньги, цинизм и грубая сила. Ее пальцы нервно теребили ручку сумки, взгляд постоянно скользил по залу, будто она ожидала, что из-за угла вот-вот появится призрак. Она была на грани. И человек на грани – либо самый честный, либо самый лживый клиент. Предстояло выяснить, кто же передо мной. Но что-то подсказывало, что ее ложь, если она есть, не корыстна. Она продиктована тем же страхом, что заставлял ее руки дрожать.

– Я к вам по рекомендации, – начала она, запинаясь. Ее голос был тихим, дрожащим, но с приятным, хорошо поставленным тембром, выдававшим лекторскую практику. – Мне сказали, что вы… что вы можете быть деликатны.

– Деликатность – мое второе имя, – парировала я, делая глоток эспрессо. – А первое – Татьяна. Но можете звать меня Таня. Так что рассказывайте, Анна. Вы выглядите так, будто видели не просто призрака, а целое привидение с претензиями.

Она глубоко вздохнула, словно собираясь нырнуть в пучину, и ее плечи снова дернулись.

– Умер Эмиль Кастальский, – выдохнула она, и ее голос дрогнул на фамилии. – Художник. Вы, наверное, слышали.

Имя было на слуху. Даже я, далекая от мира высокого искусства, знала Кастальского. Его мрачные, мощные полотна стоили бешеных денег, а его личная жизнь была источником сплетен для всего бомонда.

– Соболезную, – автоматически сказала я, изучая ее реакцию. – Он был вашим?..

– Другом. Наставником. – Она потупила взгляд, ее пальцы снова забегали по поверхности стола, будто ища опоры. – И… я должна была обеспечить исполнение его последней воли. Но теперь… теперь ничего этого не будет. Все разрушено.

– Чего именно не будет? – мягко уточнила я, уже чувствуя, как в кармане зашевелились воображаемые стодолларовые купюры. Ее формулировка «ничего этого не будет» была странной. Слишком глобальной.

– Завещания. Единственного завещания, которое все меняло. Оно исчезло. Его украли. – Она произнесла это с такой горечью и безнадежностью, будто речь шла не о документе, а о живом существе.

Я кивнула, делая вид, что внимательно слушаю, а сама мысленно прикидывала бюджет. Двести долларов в день… Месяц работы – уже шесть тысяч. Неплохой старт. Но что-то в ее тоне говорило, что дело может затянуться.

– Расскажите мне все с самого начала, – попросила я, отодвигая чашку. – Где его нашли? Где он умер?

– В такси, – прошептала она, и ее голос дрогнул. – По дороге из центра. Но ехал он откуда-то со старого города, с Заречья. С того берега.

Этот факт сразу зацепил мое внимание. Старый город, Заречье… Район заброшенных фабрик и ветхих особняков. Место, где можно спрятать что угодно – от картин до собственных демонов. И «с того берега» – значит, с Покровской стороны. Уже интереснее.

– И где хранилось завещание? – продолжила я свой допрос.

– Оно было в сейфе! В его квартире на набережной. Но… его вскрыли. Я в этом уверена! – Она посмотрела на меня впервые за разговор прямо, и в ее глазах вспыхнул огонек отчаянной убежденности.

– Почему вы так уверены? – мягко спросила я. – Может, он сам его куда-то перепрятал? Художники – люди странные, импульсивные.

– Потому что… потому что теперь все состояние, все права переходят к ним. К его родственникам. К этим… стервятникам. – В ее голосе прозвучала такая настоящая, неистовая ненависть, что мне стало почти не по себе. Это была не просто досада. Это была глубокая личная неприязнь. – А он не хотел этого! Он хотел, чтобы его наследие… его искусство… – Она не закончила, смахнув сбежавшую слезу быстрым, почти стыдливым движением.