Марина Серова – Ловкая бестия (страница 3)
– График, конечно, плотный, – вздохнул Сидорчук, – но, как я понимаю, вы не очень-то связаны социально. И в личной жизни тоже…
– Это вам небось дорогие соседушки порассказали? – скривилась я.
– А как же, – развел руками Сидорчук. – У бабулек традиционный дефицит общения, вот и рады побазарить с первым встречным. Да вы, чай, и сами знаете. Учили небось контакты-то налаживать?
– Разумеется, – сухо сказала я. – Можете считать, что я согласна. Кстати, вы не забыли, что через минуту нас ждет Симбирцев?
Пока мы шли по узкому коридору из гостевой комнаты к кабинету, из-за стены слева слышались звуки радио. Какая-то местная коротковолновка передавала песню с последнего альбома «Битлз».
И с первыми же тактами музыки снова нахлынули воспоминания детства.
За те шесть шагов, которые мы с Сидорчуком прошли до двери босса, я успела вспомнить столько, что хватило бы на целый роман.
Говорят, что так много человек может вспомнить перед смертью. Могу на собственном опыте это подтвердить. Несмотря на то, что я до сих пор жива, тогда, в 1995-м, черный ангел смерти коснулся меня своим крылом, и я с тех пор кое-что знаю об этом.
– …Не может быть! – всплескивала руками мама. – Нет, вы только послушайте!
Это восклицание обращалось отнюдь не к заезженной пластинке с идиотской надписью «Вокально-инструментальный ансамбль», которая только что остановила свое кружение на резиновом диске проигрывателя.
Мама имела в виду меня, а ее слова были обращены к немногочисленным гостям, восседающим за праздничным столом. К тому времени уже было покончено с десертом и все присутствующие были настолько благодушны, что уделили толику своего внимания маленькой девочке, ковырявшей носком тапочки край ковра.
Я немного волновалась, хотя и знала, что память меня не подведет.
Впрочем, называть «это» памятью было несколько неверно. Скорее это было нечто непонятное, но безотказное, вроде невидимого магнитофона в голове, с которого я «считывала» слова.
Я исполнила гостям «Let it be» и еще несколько битловских песен с этой самой безымянной пластинки, по неведомым мне до сих пор причинам скрывавшей название знаменитого квартета.
Гости дружно нахваливали «способную к языкам девочку», и только тетя Аня – соседка из квартиры напротив, скептически скривила губы.
– Хм, подумаешь! – произнесла она, нервно передернув плечами. – Если по сто раз слушать одно и то же, немудрено запомнить.
– Тетя Аня, а вы принесите какую-нибудь пластинку на иностранном языке, и я все равно ее повторю, – честно предложила я.
Мама обомлела. Она не ожидала с моей стороны такой самонадеянности.
И соседка не преминула воспользоваться такой возможностью. Она быстро сбегала к себе и вернулась с большим диском Мирей Матье – французский язык тетя Аня худо-бедно знала.
Мама смущенно смолкла, ожидая моего неминуемого посрамления.
Однако я была довольно спокойна. Те песенки, которые изредка передавались по советскому телевидению в «Мелодиях и ритмах зарубежной эстрады» – поздно вечером и в «Утренней почте» – по субботам, я слегка помнила, но сейчас велела себе настроиться на мгновенное воспроизведение после первого же прослушивания.
Опыт завершился удачно. Первая, затем вторая песня первой стороны, песня, выбранная с оборота диска наугад (тетя Аня была уверена, что я ее обманываю и слышу эти мелодии не в первый раз), были воспроизведены мной довольно близко к тексту.
Даже тетя Аня вынуждена была признать себя побежденной, к вящей радости моей мамы. Я думаю, что уже тогда она ревновала соседку к отцу, и, как оказалось впоследствии, не без оснований.
Кстати, именно эта моя способность запоминать с ходу текст на незнакомом мне языке и сыграла весьма значительную роль в моей биографии.
На следующий день после пирушки меня подозвал к себе отец.
– Посмотри-ка сюда, – сказал он, указывая рукой на стол. Там были разбросаны несколько предметов. – А теперь…
И папа быстрым движением развернул меня лицом к стене с обоями в мелкий цветочек.
– …А теперь перечисли-ка мне, что ты сейчас увидела, – предложил отец.
– Ну, оторванную пуговицу с гербом, твою старую трубку с ершиком слева… Папа, он такой весь ободранный, может быть, купишь новый…
– Не отвлекайся.
– Кругленькую пробку от бутылки, слегка погнутую на краях, скальпель, блокнот, ручку и твои часы с открытой крышкой.
– Ага, – удовлетворенно сказал отец, – смотри-ка, угадала.
– И вовсе я ничего не угадывала, я просто увидела все сразу, – уточнила я. – Кстати, колпачок от твоей ручки лежит у тебя под блокнотом, и у нее из-за этого чернила высыхают.
– Так, выходит, ты специально не запоминала? – удивился отец.
– Не-а, – честно ответила я. – А что, разве нужно было?
Наши опыты на внимание и логику продолжались и в дальнейшем.
Это были либо упражнения на быстроту и сообразительность, либо, большей частью, разнообразные головоломные задачи – из еще не переведенной в то время книги Льюиса Кэрролла «Логическая игра». Отец раскрывал растрепанное макмиллановское издание 1887 года и, шевеля губами, переводил мне прямо с листа.
Мне до сих пор иногда снится обезьяна, которая карабкается по перекинутому через блок канату, на другом конце которого подвешен груз, равный по весу обезьяне. Впрочем, собственными снами я тоже научилась управлять, но это пришло гораздо позже…
У двери Симбирцева Сидорчук остановился, одернул свой салатный пиджак и, быстро вдохнув и выдохнув, осторожно постучал.
– Жду-жду! – донеслось из-за панели. – Новенькую с собой захватывай!
– Уже, Леонид Борисыч! – бодро отозвался Сидорчук, приоткрывая дверь.
– Ну так и давай ее сюда, – весело предложил Симбирцев, – мы перекинемся парой слов – и на инструктаж. Через час мне на трассу, так что…
– Все понял, – кивнул Сидорчук, – мы непременно уложимся.
– Вот и славно, – произнес приподнимающийся из-за стола Симбирцев.
Шагнув нам навстречу, он протянул мне руку и представился:
– Эл Бэ. Леонид Борисович то есть. – Рука была мягкой и слегка влажной.
– Е Эм, – ответила я на рукопожатие. – Можно просто Женя.
Сидорчук удостоверился, что диалог начался, и незаметно выскользнул из кабинета.
– Так вы, значит, будете меня пасти, – Симбирцев придирчиво оглядел мою фигуру. – Наша служба безопасности чудит, по-моему. Хотя, как знать… Костюмчик вам уже подобрали?
– Забота о моем гардеробе – это очень трогательно, – улыбнулась я. – Но костюмчик я смогу подобрать себе и сама. Впрочем, если вас это так заботит, мы можем сделать это и вместе.
– О! – довольно воскликнул Симбирцев. – Вы начинаете мне нравиться.
Мой новый босс помолчал секунду, ожидая, очевидно, что я тоже скажу что-нибудь вежливое о взаимной симпатии. Но не дождался.
Какая уж тут симпатия!..
«Работа, девочки, есть работа, – помнится, вдалбливал нашей группе майор Смирницкий, яростно пощипывая седые клочки волос на висках, – и вы должны сделать все, что от вас потребуется. Ваши эмоции и желания при этом в расчет не берутся».
Эмоции! Бессмысленное детское словечко, как я сейчас понимаю.
Эмоции – это когда плачешь, смотря в кино мелодраму, или смеешься, когда демонстрируют кинокомедию. Ну, еще всякие «чувства добрые» и так называемые «отрицательные эмоции».
А майор имел в виду нечто совершенно другое. Ну, например, когда ты идешь в кровать с человеком, которого в первый раз увидела десять минут назад, и ровным счетом никаких чувств к нему не испытываешь.
Да-да, было и такое, с позволения сказать, «учебное задание».
Двадцать курсантов из параллельной, очевидно, организации были выделены специально на проведение упражнения по секс-тренингу.
Нас тогда напичкали за ужином какой-то одуряющей дрянью, сохранявшей сознание, но подавлявшей волю, чтобы на первый раз курсант не выкобенивался, а учился покорно выполнять приказы. Впоследствии подобные «упражнения» вошли в систему и проводились еженедельно.
А в первый раз партнеров выбирал компьютер, которому было безразлично, нравятся парень с девушкой друг другу или нет.
Мне в тот раз попался прыщавый коротышка с шестью пальцами на левой ноге.
И ничего, получила восьмерку по десятибалльной шкале. А ведь кое-кого и отчислили.
Особенно большой отсев был после однополого секс-тренинга. Но и это испытание я выдержала на отличную оценку. Подробности опускаю, отмечу лишь, что моей партнерше было далеко за шестьдесят.
Можно ли назвать эмоциями то отвращение, с которым тебе приходится есть пищу, которую ты ненавидишь с детства? Выполнять идиотские упражнения типа распутывания мотка тонких ниток, испачканных к тому же в собачьих испражнениях? Или отчищать до блеска старые ржавые консервные банки? Никогда не пробовали?