Марина Серова – Красиво жить не запретишь (страница 2)

Она страшно нахмурила брови и покачала головой.

Ну как справиться с подобной бедой, я знала – просто полезла в карман и сунула в руку гадалке полтинник. Улыбнулась она, и брови вернулись в обычное свое положение, и морщины даже разгладились.

– А главное – хорошо все кончится, и все опасности стороной обойдут. А дай еще, много хорошего скажу.

– Хватит тебе. – Я посмотрела на часы, махнула рукой и побежала.

Хорошего я и сама себе много чего наговорить сумею. Что трудно будет, никто и не сомневается, а если в счастливый конец не верить, то и ехать незачем. Волков, как гласит народная мудрость, бояться – в лес не ходить. А за границу ездить – и подавно. Там, наверное, звери и пострашнее волков обитают.

Я вспомнила про свои гадальные кости. Пожалуй, стоит у них спросить, что знаменуют собой подобные цыганки. Погадаю в самолете. Удивительно, но я проспала весь полет. Не то, что погадать, оглядеться толком не успела, упала в кресло – и все. Усталость, наверное, и перемена жизненного жребия сказались. Шутка ли – месяц без работы.

Вышла я из самолета в аэропорту «Борисполь». До центра Киева, хоть путь и неблизкий, доехала быстро и с удовольствием – дорога прекрасная, такси летело во весь опор.

Чтобы освоиться в чужом городе, я решила для начала немного расслабиться. В смысле попить где-нибудь кофе. Слева от меня было небольшое кафе в полуподвальном помещении. Не имею ничего против. Я вошла и села за первый попавшийся столик. Самое время выпить кофе и, пожалуй, закурить.

Когда принесли мой заказ, я подумала, что раз уж мне не удалось погадать в самолете, то, наверное, стоит попробовать здесь. Я достала из мешочка кости. Надо сказать, что я пользуюсь не совсем обычными костями: гадаю тремя двенадцатисторонними костями. На гранях первой нанесены числа от одного до двенадцати, второй – от тринадцати до двадцати четырех, третьей – от двадцати пяти до тридцати шести. Я бросила кости на столик.

14+31+5.

Так-так. Когда-то я приобрела книгу Федосеева «Числа и судьбы», где даны разгадки подобных числовых комбинаций. Книжечка довольно увесистая, двухтомная, но я умудрилась ее выучить почти наизусть – память у меня феноменальная. Ну, так что значат выпавшие числа?

Я нахмурилась, припоминая. Вот: «Рассчитывайте больше на себя. Не все люди настроены по отношению к вам благожелательно». Очень ценное замечание. Хотя все зависит от ситуации. И что-то мне подсказывает, что такая ситуация скоро возникнет.

На Киевском железнодорожном вокзале я была в пять часов. На куртку себе я прикрепила карточку «Вечерний Тарасов» Татьяна Иванова». Минут через десять ко мне подошел молодой человек, довольно высокий, симпатичный, в очках с затемненными стеклами.

– Нубин Михаил Георгиевич, – представился он, – газета «Киевские ведомости». Вы, как я понимаю, из Тарасова?

– Из Тарасова, – сказала я, указывая на карточку, – «Вечерний Тарасов».

– Ну, здравствуйте, коллега. Как долетели?

– Ничего, спасибо.

– Пойдемте я провожу вас до поезда. Вы будете работать со мной, – он усмехнулся, – вы же, кажется, новичок в журналистике?

– Вообще-то да, – сказала я осторожно, – работаю недавно.

Он рассмеялся и посмотрел на меня.

– Вадим Павлович звонил мне, – сказал он просто, – просил помочь вам, если понадобится. Оказать физическую помощь. Так что можете рассчитывать…

Странно, ох странно. Я-то почему об этом не знаю? Хорошо было бы еще раз бросить кости. Не есть ли это та самая ситуация, о которой они меня предупреждали? Нужно быть осторожнее.

– Какая же может быть физическая помощь, Михаил Георгиевич, в нашем-то деле? – сказала я. – Интервью я брать уже научилась.

Нубин вновь внимательно посмотрел на меня.

– Пойдемте к поезду, – произнес он.

Я пошла. Началась посадка. Нубин уже зашел в вагон, а я стояла на перроне, рассматривая толпу галдящих художников. Зрелище было, надо сказать, довольно необычное: седовласые мужи болтали, как школьники, громко хохотали. Особенно обращал на себя внимание веселый мужчина с длинной гривой пегих волос в кожаной куртке, доставшейся ему, наверное, от деда-чекиста. Разговаривал он громче всех и постоянно порывался затянуть песню. Впрочем, подобное бесшабашное настроение было у многих. Наверняка большинство из деятелей искусств уже здорово навеселе. «Если закрыть глаза, – подумала я, – участников конференции легко можно спутать с ватагой студентов, которых везут на картошку».

Наконец посадка закончилась. Я вошла в вагон последней. С трудом пробившись к своему купе – оно у нас с Нубиным было, оказывается, одно на двоих, – я начала устраиваться. Затем я вышла в коридор и встала у окна. Вокруг царил настоящий бардак. Поезд еще не тронулся, а художники уже бегали взад-вперед по вагону с какими-то стаканами, бутылками; во всех купе доставали из дорожных сумок домашнюю снедь, шелестели оберточной бумагой, смеялись, чавкали и булькали. В таком ералаше не только наркотики, слонов стадами провозить можно – никто не заметит. Я устала стоять и направилась в свое купе.

Когда я вошла, оказалось, что мне и сесть-то негде. Кроме Нубина, в купе находились еще два человека: длинноволосый весельчак, которого я видела на перроне, и толстый важный дядя в коричневом костюме и роговых очках, очень похожий на директора провинциальной средней школы. На столике среди вареных яиц, сосисок и колбасы прочно утвердилась едва початая бутылка водки. Трапеза только начиналась. При моем появлении все трое поднялись.

– Дима,– протянул мне руку длинноволосый художник.

– Здравствуйте, Дима, – немного помедлив, поздоровалась я, – а меня Таней зовут.

Вот здорово, мужик мне в отцы годится, а все туда же – «Дима».

– Анатолий Борисович, – поклонился «директор школы».

Он оказался вдвое ниже меня.

– Таня.

– Таня – тоже представитель средств массовой информации. Газета «Вечерний Тарасов», – положив мне руку на плечо, произнес Нубин. – Мы тут уже немного познакомились,– сказал он, обращаясь ко мне. – Дима – скульптор, кроме того, еще и поэт.

Дима галантно шаркнул ножкой.

– Анатолий Борисович, – продолжал Нубин, – известный на Украине художник-портретист.

Анатолий Борисович поклонился.

– Очень приятно, – сказала я, – давайте мы наконец присядем, а то неудобно в одном купе вчетвером стоять.

– Вот и присядьте, отдохните, выпейте, – надевая пиджак, сказал Нубин, – а я пойду зарплату свою отрабатывать.

– К шефу, что ли, Михаил? – спросил Дима.

– К нему, к нему. – Нубин застегнул верхнюю пуговицу на рубашке и поправил галстук. – Работа, сами понимаете, – сказал он напоследок и вышел.

– К какому шефу? – спросила я.

– Да к Никуленко Григорию Львовичу, – ответил мне Анатолий Борисович, – председателю нашего Союза художников.

– Интервьюировать, – выговорил Дима и хлопнул стаканчик водки.

Тут я вспомнила о своей легенде и начала забрасывать собеседников наобум придуманными вопросами: где родились? в какой школе учились? что хотите своим творчеством выразить? При этом я делала очень глубокомысленное лицо и рисовала в блокноте каракули. Очевидно, талант журналиста дремал где-то глубоко во мне и показался из подсознания только теперь.

Я чисто механически задавала вопросы, но думала при этом совсем о другом. Если Благушин действительно посвятил Нубина в суть дела, то почему ничего не сказал мне об этом при встрече? И потом, Благушин ведь знает, что обычно я работаю одна. Тем более в таком случае, как сейчас. Ведь никакого насилия в общем-то не предвидится, моя задача – элементарная слежка. И ни в каких телохранителях я не нуждаюсь.

Ай-яй-яй, Танечка, а ведь дело-то нечисто. Нужно позвонить Благушину. Только откуда телефон в поезде? Разве что мобильный.

– Ребята, – задала я очередной вопрос, – а телефон здесь где-нибудь раздобыть можно?

Художники переглянулись.

– У шефа если только, – сказал Дима и снова выпил. – А зачем тебе?

– А «Скорую помощь» мы как вызывать будем? Вдруг какой-нибудь скульптор преклонных лет выпьет слишком много водки и у него повысится давление.

Дима подавился куском сосиски, замахал руками, прокашлялся и вдруг оглушил меня взрывом хохота. Засмеялся и Анатолий Борисович. А я-то думала – Дима смутится, станет уверять, что он еще совсем не развалина, а даже напротив, ого-го еще, пошумит. Молодец!

– Постой, – поднял вдруг руку известный всей Украине художник-портретист, – у Панфилова телефон тоже вроде был. В девятом купе. Хотите, Таня, я принесу?

– Да нет, что вы, Анатолий Борисович, я сама сбегаю.

А наверное, зря я отказалась. Не каждый день ко мне такие знаменитости в прислужники напрашиваются.

– Через десять минут приду, – сказала я и вышла.

За окнами уже смеркалось, в коридоре включили лампы. Все купе были закрыты, и почти за каждой дверью слышалось характерное застольное гуденье.

Я постучала в девятое купе. Открыли мне сразу. Усатый здоровяк с раскрасневшимся лицом стоял в проходе, держась обеими руками за верхние полки.

– Проходите, дамочка, проходите, – расплылся он в улыбке, – вы ведь журналистка, верно?

Насколько я заметила, женщин среди участников конференции было очень немного. И все они, как на подбор, – дородные, представительные тети, уже отпраздновавшие свой полувековой юбилей. Так что единственной достойной внимания женщиной была я. Кажется, это начинало меня тяготить.