Марина Серова – Клиент всегда прав (страница 4)

Приняв наскоро душ, я оделась и, выпив чашку кофе, вышла из квартиры. На мне были легкий пиджак, сшитый на заказ – специально для наплечной кобуры с «макаровым», брюки и удобные туфли на среднем каблуке. Под пиджак я надела кофточку с глубоким треугольным вырезом. Ее темно-синий цвет выгодно оттенял светлый костюм. В сумку я на всякий случай сложила все мои прибамбасы: удавку, иглу со снотворным, гадальные кости и прочее.

Моя «девятка» скучала во дворе. Ветер без устали трепал листву, солнце ткало на ней быстрые золотистые узоры, щебетали птицы, но все-таки уже чувствовалась осень. Утренний воздух бодрил, днем становилось тепло, но температура не поднималась выше двадцати. Я мысленно содрогнулась перед перспективой дождей и снега. Где-то я прочла, что наибольшее число депрессий случается зимой. Есть даже такой термин: сезонная депрессия. У людей начинает мутиться в голове, что ж, в это я охотно верила, потому что в конце зимы, где-то в феврале, сама сходила с ума, с нетерпением ожидая весны и лета.

Степан Федорович заставил меня на время забыть все мои сезонные думы, оглушив меня с порога своей претенциозностью и невоспитанностью.

– Садитесь, – буркнул он, усаживаясь в бархатное кресло напротив, – у меня горе, – он опустил свои темные глаза, – моего сына убили. Я хочу, чтобы вы нашли его убийцу.

Я кашлянула, прочищая горло.

– Так вы беретесь? – с недовольным видом спросил Степан Федорович.

«Резво начал», – усмехнулась я про себя такой прямолинейности.

– Мои расценки вам известны?

Он быстро кивнул и с упрямым видом продолжил:

– Премиальные – две тысячи долларов, если найдете этого негодяя.

– Для начала я хотела бы ознакомиться с обстоятельствами дела…

Обстановка квартиры, тяжеловесно-богатая, в стиле ретро, прислуга, маленькая полненькая дамочка предпенсионного возраста, да и сам хозяин – все свидетельствовало о том, что меня занесло к кому-то власть предержащему или некогда предержавшему. Почтенный возраст старика склонял меня к мысли, что второй вариант наиболее вероятен.

Выдержанная в строгих коричнево-изумрудных тонах гостиная выглядела весьма мрачно, под стать хозяину. Он принял меня в костюме, но без галстука. Он предложил пройти в кабинет, но я сказала, что в гостиной мне будет удобнее. Этот дом не пробуждал во мне страсти к ознакомлению с его обстановкой.

Степан Федорович был седоволосым тучным стариком с двойным подбородком, одутловатым лицом и энергичными жестами. К моему удивлению, он не страдал одышкой и нес, если можно так сказать, свою полноту легко и свободно. Его карие глаза смотрели зорко и проницательно. Точно два бурава, бесшумно сверлящие ваши внутренности. Едва это сравнение пришло мне в голову, как у меня неприятно засосало под ложечкой.

– Роза Григорьевна, – позвал он домработницу, – сделайте нам чаю.

Та кивнула головой и засеменила на кухню.

– Мой сын, Дюкин Альберт Степанович, – недрогнувшим голосом, словно он читал протокол, начал свой рассказ Степан Федорович, – был убит позавчера ночью, на даче. Застрелен из своего пистолета. Двумя выстрелами…

Так, значит, передо мной отец того самого смазливого владельца телеканала, зятя Эльвиры Левицки. Как все-таки тесен мир, и как хрупка человеческая жизнь! Ведь я видела сына этого старика всего пару дней назад, такого оживленного и самоуверенного, а скоро его кости будут глодать могильные черви… А может, его кремируют? Кремация – хотя покойнику, по большому счету, все равно – кажется мне более эстетичной процедурой, нежели традиционные похороны. Мне бы хотелось, чтобы меня кремировали… Печь, жаркие языки пламени, жадно пожирающие плоть, а потом только горстка пепла в изящной урне, стена колумбария… Нужно будет составить завещание… «Что-то меня понесло не в ту сторону», – отметила я.

Я смотрела в замкнуто-властное лицо Степана Федоровича и пробовала уловить хоть что-то, отдаленно напоминающее печаль или скорбь. Я не могла назвать это лицо равнодушным, нет. Это лицо было сосредоточенным, хотя и несколько отчужденным.

– Он никому не причинил зла, – с гордым упрямством проговорил Дюкин, – я даже ума не приложу, кто это мог быть.

– Может, самоубийство? – ляпнула я.

Степан Федорович посмотрел на меня, как на глупую школьницу.

– Нет, мой сын не был ни наркоманом, ни сумасшедшим, – слабо усмехнулся он, – но у него могли быть завистники.

Он многозначительно взглянул на меня, словно напоминая, что его сын был владельцем одного из местных телеканалов.

– Как вы узнали о происшествии?

– Позвонила его жена, Вероника, – глухо сказал Дюкин, – сообщила, что Альберт поздно вечером уехал на дачу… Он остался там ночевать. Она встревожилась, потому что, когда утром позвонила ему на сотовый, его телефон оказался заблокирован. Тогда она поехала за ним. И обнаружила…

Наконец из груди Дюкина вырвался сдавленный вздох.

– Она позвонила в милицию?

– Разумеется, – мрачно ответил мой собеседник. – Она в ужасном состоянии… Лежит дома, с нею мать.

– А оружие?

– Исчезло. Экспертиза установила, что пули были выпущены из пистолета, принадлежавшего моему сыну, – Дюкин выразительно посмотрел на меня.

– Почему вдруг у вашего сына возникло желание отправиться одному на дачу?

– Вероника сказала, что они поругались. Альберт захотел побыть один, вот и отправился на дачу, – Степан Федорович покачал головой.

– А они вообще-то часто ссорились?

– Я не вникал в их семейную жизнь. Нельзя сказать, чтобы я был в восторге от выбора моего сына, но что поделаешь? В конце концов, чем она хуже той или другой женщины? – он выпятил нижнюю губу и с пренебрежительной усмешкой взглянул на меня.

– Ваш сын любил Веронику? – решила я конкретизировать вопрос.

– Наверное, – равнодушно зевнул он, – я никогда не спрашивал его. Но сами подумайте, раз женился…

– Хорошо, – перевела я дыхание, – а как обстояли дела у Альберта Степановича на работе?

– Да все вроде нормально было, – приподнял брови Дюкин, – правда, Вероника делилась со мною, что несколько раз находила в почтовом ящике письма с угрозами.

– Это уже интереснее, – оживилась я.

– Избавьте меня от вашего профессионального снобизма, – поморщился Степан Федорович.

Я немного растерялась.

– Это вовсе не снобизм, – возразила я, – а законный интерес. Я ведь собираюсь расследовать это дело… Я живой человек, а не робот.

Дюкин хранил молчание.

– Потирать руки в данном случае неуместно, – со скрытым раздражением отчетливо произнес он, – у меня погиб сын!

Вот, значит, и до патетики добрались!

– Я вам сочувствую от всего сердца, – не теряя хладнокровия, сказала я, – но мы, кажется, отвлеклись. Что это были за угрозы?

– Альберту предлагалось продать часть акций. В противном случае ему угрожали физической расправой, – нахмурился Степан Федорович.

– Как реагировал ваш сын на эти угрозы?

– Никак. Как выяснилось, с чудовищным легкомыслием, – горько усмехнулся Дюкин.

– Вы были в курсе с самого начала?

– Нет, узнал за день до вас, – мрачно посмотрел на меня Дюкин, – Альберт запретил Веронике распространяться на эту тему. Так она сказала…

– Акции перейдут в ее собственность?

Дюкин кивнул.

– И как она планирует с ними поступить? – полюбопытствовала я.

– Понятия не имею. Ей сейчас не до этого, – пронзил меня своим острым взглядом Степан Федорович.

– Хорошо, я с ней поговорю. Разумеется, когда она немного придет в себя. А что за человек ваша невестка?

– Знаю точно, Альберта она любила, старалась всегда ему угодить. Порядочная женщина. Я ей не то чтобы симпатизировал…

«Да, конечно, такой жесткий человек, как вы, – обратилась я мысленно к своему собеседнику, – не способен просто симпатизировать».

– …ну, как бы это объяснить… Я не замечал в ней каких-либо отрицательных качеств, – неуклюже закончил Дюкин.

– У них была дружная семья?

– Вполне, хотя Альберт, как мне кажется, недостаточно уделял Веронике внимания.

– В чем это выражалось?

– В разных пустяках. Иногда он приходил обедать без нее. Я, конечно, был не против… Даже наоборот… Женское общество, знаете ли…

Он тяжело вздохнул.