Марина Сазонова – Девочка под ребрами (страница 3)

Марина села, потёрла виски. И вдруг увидела это. На полу, рядом с её рукой, лежал цветок. Синий. Тот самый, что рос среди снега. Настоящий, живой, с капельками росы на лепестках.

– Бабушка… – выдохнула Марина.

И в этот момент за дверью раздался стук.

Марина поднесла цветок к глазам, вглядываясь в лепестки. При дневном свете он казался обычным – сухим, чуть потрескавшимся по краям, как старый гербарий. Но стоило отвернуться от окна, как по краям лепестков снова пробегал слабый голубоватый отсвет. Или это просто игра света? Или усталые глаза? Марина не стала гадать. Она просто спрятала цветок в карман, ближе к сердцу.

ГЛАВА 7. Гость

Настоящий стук. Человеческий. Кто-то барабанил кулаком по деревянной двери так, что ставни дрожали.

– Марина! Ты там? Открывай, чёрт возьми! Я знаю, что ты здесь!

Голос был мужской. Грубый. Знакомый.

Серёжа.

Марина вскочила, спрятала синий цветок в карман юбки, одёрнула сбившуюся шёлковую рубашку. Сердце колотилось где-то в горле. Как он её нашёл? Зачем? Что ему нужно?

– Марина, я считаю до трёх! – орал бывший муж. – Если не откроешь, я вышибу дверь! Раз! Два!

Она подошла к двери, остановилась на секунду, положила ладонь на холодное дерево. Вспомнила свечение. Вспомнила Север. Вспомнила бабушкины глаза.

– Три!

Дверь содрогнулась от удара.

Марина глубоко вздохнула, расправила плечи и открыла.

На пороге стоял Серёжа. Злой, небритый, в дорогом пальто, которое ей когда-то очень нравилось. За его спиной виднелась знакомая машина, увязшая в деревенской грязи.

– Ты охренела? – заорал он сразу. – Уехать в эту дыру, телефон отключить, Даньку бросить на мою мать! Ты мать вообще или где?

– Данька у моей мамы на даче, – спокойно ответила Марина. – И ты это прекрасно знаешь, потому что она тебе звонила вчера и предупреждала.

Серёжа опешил на секунду, но быстро нашёлся:

– А ты что тут делаешь? Любовника нашла? В бабкином хламе роешься? Наследство делишь?

– Да, – вдруг сказала Марина. – Делю наследство.

– Какое наследство? Тут же гнильё одно, – он попытался войти, отодвинув её плечом.

И тут произошло то, чего Марина сама от себя не ожидала. Она не отошла. Она выставила руку и упёрлась ладонью ему в грудь. Твёрдо. Так, что он остановился.

– Ты не войдёшь.

– Чего? – он уставился на неё, как на сумасшедшую.

– Ты не войдёшь в этот дом, – повторила Марина. И голос её дрожал, но звучал по-новому. – Здесь тебе не рады. Здесь вообще никому не рады, кто пришёл с кулаками и криком. Здесь только те, кто ищет свет. А ты принёс тьму. Уходи.

– Ты… ты что, сектой тут обзавелась? – Серёжа попытался усмехнуться, но усмешка вышла нервной. – Марин, прекращай дурку валять. Собирайся, поехали домой. Я про тебя с бабой Ниной поговорил, она сказала, что ты сама не своя приехала. Думал, может, помощь нужна?

Баба Нина. Соседка. Значит, это она сдала.

– Спасибо за заботу, – Марина скрестила руки на груди. Чувствовала, как под рубашкой, в кармане юбки, лежит синий цветок и греет её. – Но помощь мне не нужна. Мне нужна тишина. Уезжай.

– Марина…

– Уезжай, Серёжа. Иначе я вызову полицию и скажу, что ты врываешься в чужой дом. Участковый здесь есть, я знаю. Дед Михей, он бывший мент. Он приедет быстро.

Серёжа смотрел на неё и не узнавал. Куда делась та удобная, молчаливая Аня (ой, Марина!), которая боялась повысить голос? Которая глотала обиды и кивала? Перед ним стояла другая женщина. Светлая, злая, живая.

Он сделал шаг назад.

– Ты пожалеешь, – бросил он на прощание. – Приползёшь ещё. И я подумаю, принимать тебя или нет.

Он уже сел в машину, но вдруг открыл дверцу снова, вышел. В руках у него был пакет – большой, яркий, с изображением робота.

– Это… это Даньке передай, – сказал он, не глядя на Марину. Голос его вдруг сел, потерял металлические нотки. – Я ему обещал. Ещё когда в Москве были. Всё забывал купить. А тут в Мурманске ехал, увидел в ларьке… Ну, передай.

Он сунул пакет Марине в руки, быстро, почти испуганно, и снова нырнул в машину. Джип взревел и умчался прочь.

Марина стояла с пакетом в руках и смотрела вслед. Робот. Данька правда просил такого полгода назад, а Серёжа тогда отмахнулся: «Ерундой не занимайся». И вот теперь…

Она заглянула в пакет. Там был не просто робот – там был тот самый, которого Данька тыкал пальцем в витрине, с красной кнопкой на пульте. Серёжа запомнил. Значит, не совсем чужой? Значит, тоже…

Марина тряхнула головой, прогоняя наваждение. Нет. Одна игрушка не меняет ничего. Но пакет в руках почему-то жёг ладони.

– Не приползу, – тихо сказала Марина. – Дверь закрылась.

Она захлопнула дверь перед его носом и заперла на засов. Прислонилась спиной к дереву и выдохнула. Руки дрожали, колени подкашивались, но внутри… внутри пела та самая девочка под рёбрами. Впервые в жизни Марина сделала то, что хотела, а не то, что «надо».

Она достала синий цветок, посмотрела на него сквозь слёзы и улыбнулась.

– Спасибо, бабушка, – прошептала она. – Я поняла. Дверь открывается только изнутри.

ГЛАВА 8. Баба Нина

Утро ворвалось в дом не городским шумом, а петушиным криком – таким оглушительным и наглым, что Марина подскочила на раскладушке, пытаясь сообразить, где она и почему пахнет не кофе, а сеном.

А потом вспомнила всё. Синий цветок. Серёжу. Свечение. Север.

Цветок лежал на подоконнике в стеклянной банке с водой – она поставила его туда ночью, всё ещё не веря, что он настоящий. Утром он не завял. Наоборот, казался ещё ярче, и в его лепестках запутался солнечный луч.

Марина подошла, потрогала пальцем. Живой.

– Ну, здравствуй, чудо, – прошептала она.

И в этот момент в дверь постучали. Тихо, робко, не как Серёжа.

– Марина, дочка, ты встала? – голос был старческий, дребезжащий, но добрый. – Я молочка принесла. Парное. Небось, с городскими продуктами изголодалась по настоящему-то?

Марина распахнула дверь. На пороге стояла маленькая сухонькая старушка в цветастом платке и валенках (хотя на дворе стоял октябрь), с бидончиком в руках. Баба Нина. Та самая, что сдала её Серёже.

– Здрасьте, – Марина посторонилась, пропуская гостью. – Заходите. А я думала, вы на меня злитесь. Из-за Серёжи

– А чего на тебя злиться? – баба Нина ловко, несмотря на возраст, проскользнула в сени, поставила на лавку. – Я ж не для него старалась, для тебя. Мужик он, конечно, видный, но глаз у него недобрый. Я как глянула на него, когда он приехал да расспрашивать начал, сразу поняла: не за любовью он, за властью. А ты тут одна, слабая, городская… Вот я и сказала, где ты. Чтоб приехал да показал себя. Чтоб ты увидела.

Марина изумлённо смотрела на старушку. Она ожидала чего угодно, но не этого.

– Вы… вы специально его позвали?

– А то! – баба Нина прошла в горницу, огляделась, покивала чему-то своему. – Чисто тут у тебя. Бабка твоя любила чистоту. Царствие ей небесное. – Она перекрестилась на икону в углу. – Садись, дочка. Разговор у меня к тебе долгий. И про бабку твою, и про цветочки эти.

Она кивнула на подоконник.

Марина вздрогнула.

– Вы про цветок знаете?

– Я про всё знаю, – баба Нина тяжело опустилась на табуретку, достала из кармана фартука папиросу и, перехватив взгляд Марины, усмехнулась: – Что, не ожидала? Думала, старухи только молитвы читают? А я, дочка, знаешь, сколько лет на этом свете живу? Мне девяносто третий пошёл. Я такое видела, что в книгах не пишут. И курить начала, когда ещё балериной в молодости мечтала стать. Не срослось. А привычка осталась.

Марина села напротив, чувствуя, что сейчас начнётся что-то очень важное. Сердце колотилось, как у воробья.

– Баба Нина, а откуда вы знаете про цветок? Я же никому не говорила.

– А его видно, – просто ответила старуха, затягиваясь. – Светится он. Не для всех, конечно. Для тех, у кого глаза открыты. А у тебя открылись, я погляжу. Не зря бабка тебя ждала.