Марина Райкина – Галина Волчек как правило вне правил (страница 3)
– И неужели вам не хотелось сняться в кино? – спрашиваю я ее.
– Хотелось. Один раз. После того как моя подружка Наташка Ромм снялась в роли актрисы Кузьминой – то есть сыграла собственную мать в раннем детстве. И тогда я чуть не плача пришла к отцу – он только вернулся с работы.
– Что случилось? – спросил Борис Волчек дочь.
– Ничего.
А губы уже набухли. Слезы дрожали в глазах. Он опустился перед девочкой на корточки. Осторожно поправил воротничок платья. Она смотрела в сторону.
– Ну что произошло, Галя?
– Почему ты меня не снял в кино? А дядя Миша Наташку снял.
– А разве ты похожа на Кузьмину? – ответил ей отец.
И вот еще один киноэпизод из биографии Галины Волчек раннего периода. Это было в Ялте, где Михаил Ромм со своим оператором Борисом Волчеком снимал картину «Адмирал Ушаков». Отправляясь в киноэкспедицию в южный город, киношники взяли с собой детей, и тех пронырливые ассистенты Ромма тут же приспособили на съемки для массовки.
ГАЛИНА ВОЛЧЕК: – Я помню, снималась сцена в порту, и толпа южан должна была приветствовать русский флот. Нас нарядили в яркие костюмы, повязали платки… В общем, мы с Наташкой что есть сил изображали коллективную радость. «Ура!» – кричали мы вместе с толпой, и вдруг Ромм увидел нас. Он так начал хохотать. «Выведите их отсюда, – сказал он, отсмеявшись, ассистентам, – эти девчонки нам все съемки испортят».
Однако детские неудачные опыты получили серьезное и многообещающее продолжение в юности.
1947
{МОСКВА. ДОМ НА ПОЛЯНКЕ}
Я пытаюсь представить Галину Борисовну в 13-летнем возрасте – широкий, по-подростковому расплывшийся по лицу нос, упертый взгляд. Одета, не наверное, а совершенно точно, в духе времени – то есть как все: юбка без возраста, пуговки кофточки трещат на вдруг выросшей груди. Она уже стесняется мужских взглядов. Во всяком случае, оказавшись в лифте с соседом – режиссером Юлием Райзманом, сказавшим ей: «Не худей, мужчинам нравятся полные», – она готова провалиться сквозь землю.
Но не в этом дело – мужчины, половозрелые и не совсем, в ее жизни появятся позже. Тогда же ее волновала вопиющая несправедливость по отношению ко всем, в том числе и к себе. Чересчур любопытная до чужой жизни соседка распускала про дочку оператора Волчека сплетни.
– Галина Борисовна, вы помните эту историю?
– Еще бы. У нее была предыстория. У меня есть двоюродный брат Рома, он старше меня на семь лет. Но, несмотря на разницу в возрасте, так заметную в детстве, мы очень дружили. Были как товарищи. Однажды сидели с ним возле дома, смеялись, Ромка приобнял меня за плечо. А когда я вернулась домой, моя Таня ворчала: «Говорят, ты с парнями в обнимку ходишь? Что ж ты, Галька, делаешь?»
Реакция последовала мгновенно. Выяснив источник дезинформации, она решила повоспитывать сплетницу и не нашла ничего лучше, как под ее окнами сыграть роль беременной пионерки. Она напялила плащ отца, выпросила у няньки деньги на арбуз. Купила его, засунула под плащ и в таком виде гуляла под окнами дворовой сплетницы.
– Вот оно, мужское воспитание и современная молодежь! – закричала та и бросилась к телефону, чтобы рассказать всему дому, до какой жизни докатилось семейство Волчек. – Бедный Борис Израилевич, – тянула притворно она в трубку, а на лице при этом было злорадство.
Нет, сплетница была недалека от истины – Волчек действительно была беременна. Но не ребенком, а театром. В ней, не находя выхода, билась большая актриса. Когда она засунула купленный арбуз под плащ и подошла к дому, то окончательно вжилась в образ. Она шла медленно, останавливалась, хватала рукой воздух, как бы желая найти опору. Выразительно вздыхала. Прогулка будущей роженицы на свежем воздухе шла по классической схеме в исполнении 13-летней девочки. Это был протест против несправедливости, который просыпался в ней, и последствия его были непредсказуемы.
«Вот тебе! Получай! Таких, как ты, надо учить», – думала она про себя. И в этот момент юную артистку Волчек потеснила Волчек-режиссер.
ГАЛИНА ВОЛЧЕК: «А что, если, – подумала я, – взять сейчас и уронить арбуз? Пусть на ее глазах мой “живот” разлетится вдребезги!» Но арбуз стало жалко.
Чем дальше, тем острее будет ее реакция на несправедливость, и она так и не научится мириться с ней, принимать за норму, как это привыкли делать многие.
И с таким независимым характером эта дурочка собиралась в артистки?
Отношения с народным образованием у нее испортились после четвертого класса. Именно тогда она получила свою последнюю похвальную грамоту, разделившую школьную жизнь на два цвета – белый до и черный после. Она, взрослый человек, до сих пор с ужасом вспоминает завуча 585-й московской школы – маленького роста, приземистую женщину с колючими глазами, прошивавшими учеников насквозь, отчего те чувствовали себя полными ничтожествами. Комплексы из зачаточного состояния вырастали до глобальных размеров.
«За что меня так ненавидит завучиха? Что я сделала такого?» – спрашивала она себя не раз. Незначительные прогулы, тройки по точным наукам и пятерки по сочинениям вряд ли могли заставить училку взять курс на уничтожение ученицы Волчек – девочки из приличной, интеллигентной семьи.
ГАЛИНА ВОЛЧЕК: – Знаешь, я и сама точно не только тебе, а и себе ответить не могу, за что она меня так ненавидела. Очевидно, я для нее была идеальным образцом того, каким не должен быть нормальный советский ученик. А она для меня была типичным представителем такого ненавистного, несвободного совка.
Это теперь она способна хоть как-то сформулировать свои чувства. Тогда же ничего, кроме ожесточения и неосознанного протеста, она в себе не ощущала. Протест выражался традиционно-банально: девочка ненавидела школу, не хотела туда идти по утрам, имела два дневника: для школы и для матери. Завуч, имя которой она запомнила на всю жизнь – Зинаида Ивановна, – отравила ей последние школьные годы.
В памяти осталось лишь одно светлое пятно – кабинет литературы и учительница Анна Дмитриевна Тютчева. Она ставила двойки за банальное мышление и пятерки за собственный и отличный от учебника взгляд на свой предмет. Даже если в сочинении было полно грамматических ошибок, его автор всегда мог рассчитывать на «отлично» за позицию.
И тем не менее она возненавидела школу и решила уйти из нее после восьмого класса.
ГАЛИНА ВОЛЧЕК: – А на что я могла рассчитывать? Только на школу рабочей молодежи в Грохольском переулке. Я поступила туда. Но что-то мне не понравилось – надо было ходить каждый вечер, учить математику, в которой я ничего не смыслила. Я была типичный гуманитарий. Любила бегать в Третьяковку и даже помню, какая картина появилась там первая – «Искушение» Шильдера. Однако аттестат-то нужен был – кровь из носа: без него же не принимали документы в театральный.
И тогда в жизни Гали Волчек появился человек, которому она благодарна и по сей день. Справедливости ради стоит сказать, что сначала, до него, возник соседский парень – Изя Ольшанский. У него также не сложились отношения со школой рабочей молодежи, но он оказался более активным строителем собственной жизни, чем его подружка по несчастью. Этот самый Изя, который потом работал на «Мосфильме», а через несколько лет эмигрировал в Германию, разузнал, что на далекой московской окраине, а именно в Перове, есть школа-экстернат, где можно сдать экзамены за девятый и десятый классы. И не просто сдать, а что есть там учитель Михаил Миронович, который за символическую плату помогает подготовиться к этим самым ненавистным экзаменам. Ко всем, кроме химии. И здесь история входит в свою драматическую часть, полную необъяснимых и, как покажет время, мистических вещей.
1951
{МОСКВА. УЛИЦА ПЕРОВСКАЯ. ШКОЛА-ЭКСТЕРНАТ}
Итак, Михаил Миронович сделал все, что от него требовалось, – помог Гале Волчек пройти физические и математические круги ада. Оставался последний – химический, пугающий ее так и не освоенной таблицей Менделеева. Самое интересное, что о Менделееве Галя знала много – что он чемоданы делал, был тестем поэта Блока и даже читал его стихи наизусть. Что касается его химических открытий, то они были недоступны ее гуманитарному сознанию. Она готова была скорее раствориться в соляной кислоте, чем что-то постичь про возможности этой самой кислоты вступать в двух- и трехвалентные соединения. Перспектива отсутствия оценки по химии и как результат – аттестата зрелости мучила ее и загоняла в тупик.