Марина Москвина – Золотой воскресник (страница 6)
Зав. отделом прозы журнала “Дружба народов” Леонид Бахнов попросил означить жанр моего произведения. А то у них в юбилейном номере – рассказ на рассказе, рассказом погоняет.
Мы давай перебирать жанры, запустили лапу в музыкальную палитру: блюз не блюз, свинг не подойдет, спиричуэл – хотя и духовная песнь, но там формат предполагает вопрос – ответ. Рага – непонятно, Песнь Поклонения – пафосно, сутра – была у меня уже. Взгляд мой падает на пластинку
“Фадо” – лучше не придумаешь.
– Ну что – по рукам? – радостно кричу.
– По рукам! – отвечает Бахнов.
– Или “Канте Хондо”! “Канте” – “глубокая”, “Хондо” – “песня”…
– Да, – говорит, – лучше “Канте Хондо”…
– Значит – по рукам?! – кричу.
– По рукам!
В результате он все забыл и вообще ничего не подписал.
– Надо было “рапсодия” назвать, – говорит, – я бы тогда запомнил.
В средствах массовой информации проскочило сообщение, что прямо на нас летит обломок русской космической станции и ученым не удается высчитать траекторию его падения.
– Надо эвакуироваться, – серьезно сказал наш сосед, художник Армен Игитханян.
– Лучше не суетись, – ответил ему Тишков, – а то куда ты эвакуируешься, туда он и упадет.
Друг нашего Серёжи дал сто долларов учительнице, чтобы та ему поставила приличную оценку в четверти по русскому языку. Отец узнал и, возмущенный, велел забрать у нее деньги обратно.
Рубен пошел забирать, а она:
– Ой, что-то у меня сейчас нету…
Учитель по труду никак не мог запомнить фамилию Игитханян. И звал Рубена
– И-гит-ханян, – говорил Рубен. – Я армянин.
– Бывает, – миролюбиво отвечал трудовик.
Мое первое писательское выступление должно было произойти в Доме актера. Но дебютантов представляли мэтры. А у меня мэтра не было.
– Хочешь, тебя представит Юрий Коваль? – спросили меня организаторы вечера. – Его попросит Таня Бек.
Таня попросила.
Я приехала к Ковалю – и давай с выражением читать свою сказку про крокодила, как тот высидел птенца, много пережил бед и невзгод, в результате они оба снялись с насиженных мест и улетели к чертовой матери.
– Вылитый “Гадкий утенок”, – недовольно проговорил Коваль, раскуривая трубку. – И вообще, хватит уже запускать всех летать! Кстати, почему вы гундосите, когда читаете?
– Ладно, – сказала я, поднимаясь. – Не надо меня представлять.
– Да кто вы такая, чтобы указывать – что мне надо, а что не надо?
– Я? Кормящая мать.
– Какой ужас! Теперь я вижу, какую мне уготовили роль. Выхожу на сцену – большой зал Дома актера – и говорю: “Граждане! Это кормящая мать”. И тут уже муж идет с ребенком из-за кулис. Потому что – пора.
– Не надо мне от вас ничего, – говорю, надевая пальто. – А моего мужа с ребенком не троньте.
– Стойте, – сказал Коваль. – Я вас представлю.
– Зачем?
– А вдруг у вас молоко пропадет?
Прошло два года – встречаемся в Питере на фестивале анимационного кино.
– Видел отличный мультфильм! – говорит Юрий Коваль. – Там, понимаешь, один крокодил высидел яйцо – а у него вылупился птенец…
Я пристально смотрю на него. Он замолкает.
– Это не твой ли крокодил?
– Мой.
Пауза.
– …Что значит волшебная сила кинематографа! – восклицает Коваль.
Поэт Елена Муравина познакомила меня с Александром Моисеевичем Володиным, любимейшим драматургом, сценаристом, режиссером, поэтом, автором легендарных “Пяти вечеров” и “Осеннего марафона”.
Володин пожал мне руку и ласково так посмотрел – как будто благословил.
Премьера в “Современнике” “С любимыми не расставайтесь” по пьесе Володина. Актриса Елена Козелькова стоит за кулисами с Александром Моисеевичем – готовится к выходу на сцену.
– Как же страшно, – сказала Лена.
– А на войне как страшно было… – он ей ответил.
– Нравится, что я прообраз в твоем рассказе, – написал мне художник Сергей Бархин, когда прочитал “Вальсирующую”. – А особенно рад, что я стал прообразом Остапа Бендера у Лёни Тишкова в иллюстрациях к “Золотому теленку”. Люблю вас обоих.
– Больше всех на свете я люблю Серёжу Бархина, – говорил Тонино Гуэрра. – Только Феллини – чуточку больше…
Бархин поставил “Собачье сердце” Булгакова в ТЮЗе. Назначена премьера. Вдруг звонок. Он поднимает трубку: глубокий мужской голос с богатыми модуляциями:
– Это Мейерхольд. Вы не оставите мне билет на “Собачье сердце”?
– Мейерхольд? – переспрашивает Сергей Михайлович, а сам думает: “Надо два, он с женой, Зинаидой Райх…” – А вам два билета?
– Ну, если два, – последовал ответ, – будет вообще великолепно.
– Я положил трубку и думаю: “Они же умерли!” А потом мне сказали, что это Маша Мейерхольд, его внучка, таким басом разговаривает.
– У нас был вечер Мейерхольда, – рассказывали мне в литчасти МХАТа, – и целая толпа народу назвались его потомками! В конце концов идет какой-то человек, мы, уже ошалев от родственников: “И вы тоже… сын лейтенанта Шмидта?” А он ответил: “Нет, я Костя Есенин”.
Лёня Тишков, отправляясь на презентацию своей книги:
– Я приду, проблистаю, дам автограф-сессию для одного человека и уйду.
После эпохального “Крио” я давай выражать недовольство договором на следующую книгу: чегой-то на пять лет, а не на три… Кто это “третьи лица”, которым можно передать права? И так далее.
– Ты что, спятила? – удивился Лёня. – Мы вообще думали, после такого романа с нами уже дел никто иметь не будет, а тебе новый договор прислали. Подписывай – не умничай!
Окрыленный успехом мультфильма “Что случилось с крокодилом”, снискавшего множество премий на фестивалях и любовь зрителей, режиссер Александр Горленко снял еще фильм по моему сценарию “Увеличительное стекло”, и нам сильно за него нагорело от начальства. Нас вызвали на ковер к какому-то заоблачному чиновнику в Госкино, стали распекать на все корки, а Горленко заявляет – весомо, убедительно:
– Поймите, наш фильм жиздится на том…
Я пихаю его под столом ногой. Шестое чувство тоже подсказывает Александру: что-то не так. Но что именно – неясно. Тогда он опять:
– Наш фильм жиздится на том…
Так тот и не понял, на чем у нас там все жиздится.
Объявление на заборе:
“Нужны рабочие по специальности сойферов, шойхетов и машгияхов”.
Конец ознакомительного фрагмента.