Марина Москвина – Не наступите на жука (страница 9)
Женька свернула в каптерку. Тут хранились дворницкие и уборщицкие орудия труда. Из-под ватника, встревоженный, выполз и побежал по стене солидный черный паук без одной ноги. Женька стала взглядом следить за пауком, и вдруг — этот-то момент и есть самый жгучий — паук привел Женькин взгляд к Витиной Паничкина шапке!!
Почти под потолком обитала ушанка. Она! Цвета вороньего крыла. Кто-то в сердцах забросил ее на гвоздь. И снять ушанку было возможно либо при помощи метлы, либо соорудив пирамиду из банок мастики и перевернутых ведер.
Метла не сработала. Шапка крепко засела на гвозде. Женька полезла на ведра, вцепилась в меховое ухо… Ведра качнулись, поехали по банкам… Грохот! Леденящий кровь треск! И Женька загремела с шапкой. Шапкино ухо упало отдельно.
Попорченная шапка Паничкина жгла руки и требовала отмщения. Ее хотелось бросить и смыться. Но Женька подвергла шапку тщательному осмотру. В результате выяснилось:
первое, на шапке нет фабричной метки;
второе, изделие сшито классно, комар носа не подточит. Самый красивый мех — на лобовом козырьке. Все остальное строго симметрично. Ворс по всей шапке в одну сторону ложится, волосок к волоску. Под меховым колпаком — стеганая подкладка. Сквозь повреждения в подкладке просматривается скорняжный шов — мех к меху, по принципу «пельмень».
Напрашивался вывод: Витина шапка и, как говорится, иже с ней — продукт незаконного промысла. Их кто-то шьет. И, чует Женькино сердце, по спекулятивной цене продает. Кто? Из кого? Вот два вопроса, которые встали перед Женькой во всей неразрешимости.
До лучших времен она скрыла шапку под ватником, оторванное ухо положила в карман и самовольно отправилась в Зоологический музей.
Женька вынырнула из метро на Охотном ряду. Угол Тверской и Моховой. Все-таки ни с чем не сравнимое удовольствие для непривычного к центру человека — пройтись по Моховой! А чем изведаннее этот путь, тем он любимей.
Женька будет учиться тут, в МГУ. И каждый день пробегать под козырьком старого «Националя», где в любой мороз без шапок — иностранцы с жизнерадостными, в высшей степени белозубыми улыбками.
Наш зубной врач рассказывал: пришла в поликлинику одна американка, сняла зубы, дала ему посмотреть. Так он всем носил — показывал: не зубы, а игрушка!
Этот путь Женька выучит наизусть, на память, шаг за шагом, как стихотворение. Журнальный киоск Телефоны-автоматы. Театральная касса.
Дворами пойдешь — срежешь угол, выйдешь на Никитскую, а там до Зоологического музея рукой подать.
Все дышит историей в этих дворах. Здесь учится Юрин друг в Первом медицинском. Он говорит, у них в институте такие древние аудитории, кино можно снимать про Сеченова и Боткина.
Нижние окна старинные, мутные, грязные, заглянешь — пол глубоко, но видно, что там студенческая столовая. Люди макароны с котлетами уплетают, яблочный компот пьют.
Глянула Женька в соседнее окно — Господи Боже! На металлическом столе мертвец! Бледные вокруг него лица, согбенные фигуры в белых халатах с огромными книгами на коленях.
Анатомичка, морг, жуть.
Жизнь многомерная! Все перемешалось: алые «тойоты», серебристые «вольво», геологоразведочный институт, студенты-геологи с волевыми подбородками, кухня ресторана, швейцары, официанты, толстые тетки какие-то в кожаных пальто, шум машин, звук шагов, снег, смех, болтовня… И тишина, шелест страниц, запах формалина, публика, расположившаяся на железных стульях анатомического театра.
Ну, правда, потом звенит звонок, они захлопывают книги: бац, бац, «Руководство по анатомии»; и идут, идут на Тверскую, выходят, и пошло-поехало, зима и жизнь ощущаются еще сильнее!..
В Зоологическом музее мимо скелета мамонта Женька проследовала туда, где «посторонним вход воспрещен», и заблудилась среди стеллажей, костей, аквариумов и высоких распахнутых дверей.
Входи в любую, вроде никого нет. Никакой скученности не наблюдается. И очень сильная бесприютность. Сыростью пахнет, старостью. Столы почему-то повернуты спинами к окну.
Женька выдвинула ящичек, а там труха. Высохшие травы экспедиции 1902 года в Монголию и Китай.
Как привидения, из-за шкафа появились два серьезных подвыцветших гражданина. У них шел спор, тягучий, на целый час. О некой мухе. Один называл ее циклопической, другой — всего-навсего гигантской.
Первый давай примерами из учебников и монографий давить, мол, и более мелких насекомых именовали циклопическими. Тот спор длился и длился, и если туда заглянуть, то и сейчас можно застать их спорящими.
По коридору пробежала тепло одетая сотрудница музея с полной банкой сверчков. Женька кинулась за ней. Тетка юркнула в отдел рептилий. Среди разбросанных бумаг, печатных машинок, географических карт она открыла террариум с песком. По песку сновали ящерицы гекконы.
— Кушайте! — стала хлебосольная женщина угощать гекконов сверчками. — Ах ты мой миленький, ты мой хорошенький крымский геккончик! Что это у тебя на губе? Надо к ребятам отнести, чтобы тебя полечили.
— Откуда столько сверчков? — спросила Женька.
— Разводим! — ответила сотрудница. — Интересуешься жизнью гекконов? — Она взяла с полки банку. В ней тоже был геккон, только заспиртованный. — Такырная круглоголовка! — с гордостью произнесла тетка. — Исчезнувший вид. Двадцать лет такого не видали. — Она открыла банку, взяла и вынула его из спирта.
В конце концов Женька отыскала отдел млекопитающих. Над микроскопом стоял дедуля с белой бородой, видимо, профессор.
— Вот мех, — сказала Женька, выуживая из кармана ухо от шапки Вити Паничкина. — Вы можете сказать, что это за зверь?
— А запросто! — ответил профессор. — В один момент, визуально — на глаз. — Он взял ухо и пригляделся. — Не тигр, не тапир, не кенгуру… Не песец… Не нутрия и не норка… Не соболь, не кролик, не нерпа, не бегемот…
Визуально не получалось.
— Сверим по коллекции! — предложил профессор. — У нас есть громадная коллекция шкур.
Ничего похожего.
— Может, кто из грызунов? — озабоченно сказал профессор. — Тогда это «темный лес». К тому же у одной особи может быть бок одной масти, спина — другой, живот — третьей, подшерсток — четвертой, ость — пятой. Криминалистика этим занимается. А мы зато, — профессор повеселел, — сейчас изучим микроструктуру волоса!
Он выдернул волосок и стал изучать его под микроскопом.
— Если волос северного оленя, — сказал он, — его ни с кем не спутаешь! Это так кажется, что он такой, как все. А под микроскопом он полый! — Профессор засмеялся. Но вскоре опять загрустил. — Теряюсь в догадках, — сказал он. — Боюсь, что придется исследовать белковый состав, провести так называемый серологический анализ…
— Это песье ухо, — взглянув краем глаза, определил гардеробщик. Он зашел отдать ключ и в ту же минуту вышел.
— Точно! — крикнул профессор. — Как мне в голову не пришло?!
Работник гардероба Степан Федорович прав. Ухо не ухо, а мех собачий.
глава 11
Не в пешке счастье
В Москве дули ветры с Ледовитого океана.
И как нельзя более кстати пришлась Вите Паничкину возвращенная ушанка. Урок труда, на котором он вновь ее обрел, всю целиком, с незаметно пришитым ухом, Паничкин вел задушевно, шутил, напевал, а на Женькин вопрос: «Из чего, если не секрет, пошита ушанка?», с гордостью ответил: «Из горного козла».
— Ерунда! — тихо сказала Женька.
— Что ерунда? — обернулся Репин.
— Она у него из собаки.
— А ты откуда знаешь?
Женька отмолчалась. Неохота рассказывать про Зоологический музей. Это было предварительное расследование, в результате которого она выяснила сущность преступного события.
Где-то, неизвестно где, по-видимому, в глухой деревне, страшные небритые мужики в сарае забивают собак, шьют из них шапки и торгуют.
«Нужно, — записала в своем блокноте Женька, — первое: выявить торговца ушанками в интернате; второе: проследить, куда он поедет, реализовав товар; третье: застукать живодеров на месте преступления, вынудить сознаться в содеянном и предать шайку в руки правосудия».
«Кто продает? — думала Женька, перебирая в уме обладателей ушанок. Ей почему-то казалось, что распространитель ради рекламы должен и летом ходить в продукции преступного синдиката. — Оловянникова? Владимир Петрович? Стоп! Это шахматист. Ну конечно! Он носит шапку, не снимая. И именно к нему сегодня приходил мужчина нестоличного типа с мешком…»
Женька уцепилась за эту версию и после обеда — ненавистных щавелевых щей, жидкой гречки в горячей железной тарелке — установила за шахматистом настоящую слежку.
Огромными шагами с мешком на плече Борис Викторович удалялся от интерната в сторону автобусной остановки.
Он сел на «сто первый» автобус. И Женька в последний момент впрыгнула туда вслед за ним.
В «сто первом» народищу! Теплыми и надежными кажутся чужие спины в толпе. За каждую, в случае чего, можно спрятаться, на каждое незнакомое плечо — опереться.
На Новочеремушкинской Валетов вышел и прямым ходом направился в охотничий магазин. Женька ждала его у витрины. Он встал в очередь.
У прилавка три дядьки с удавьими физиономиями и фосфорическим взглядом выбирали ружье и требовали нож.
Продавец говорит:
— У вас билета нет! Предъявите охотничий билет!
А они не отстают от него: дай нам нож, дай ружье.
Это собрались какие-то преступники, убийцы, у которых руки в крови. Мы привыкли, смотрим на охотничий магазин как на обычный, а тут чучела, капканы, удавки, пули — орудия пытки. Словно ты попал в Средневековье.