Марина Мартова – Та, что надо мной (страница 8)

Наконец, я чувствую шаги — именно чувствую по дрожанию пола и неожиданно понимаю, что кто-то — и этот кто-то не ульф — уже совсем близко. Все пролёты лестницы незнакомец ухитрился преодолеть бесшумно, и сейчас идёт прямо к оконцу. Судя по доносящимся до меня слабым теням звуков, он убрал доски и расположился на полу уже в совершенной тишине. Осматривать весь чердак он, на моё счастье, не стал — думаю, что не захотел выдавать себя следами на пыльном полу и шумом.

Мой гость совсем не прост, и пока он лежит, как и я, в ожидании рассвета, он, скорее всего, слишком собран и напряжён, чтобы пропустить моё нападение. Всё, что я пока могу себе позволить — осторожно, по чуть-чуть сдвинуться так, чтобы мне было его видно. Сейно обещал мне, что покинет дом ещё в утренние сумерки, и я упорно жду, пока небо начнёт немного светлеть. Не заснуть оказывается ещё труднее, чем не чихнуть.

В вязкой полутьме я вижу, как находящийся в засаде всё так же беззвучно садится по-йортунски у окна, поднимает лук и тянется за лежащей рядом стрелой. От меня до него всего три шага, но первые два должны быть совсем бесшумными, а последний — очень быстрым. Сейчас, когда он уже начал целиться…

Я прихожу в себя, когда мои пальцы уже нащупывают на его шее две нужных точки. Всего лишь сильно на них нажать, не ломая хребет, не вырывая кадык — живым он будет гораздо полезнее. Наклоняясь над обмякшим стрелком, чтобы связать ему руки и ноги, я окончательно убеждаюсь, что он не павиец ни по крови, ни по повадкам. У него дальнобойный и мощный йортунский лук с роговой накладкой, и на бòльшом пальце специальное кольцо для стрельбы из такого. Великое единение! Мне самому не верится, что я провёл целую ночь рядом с йортуном, ничем себя не выдав, и даже смог застать его врасплох. Живущие охотой — отличные следопыты и непревзойдённые лучники. И как мне всё-таки повезло, что весь чердак провонял гнилью и плесенью — этот народ не только обладает чутким слухом, но и чувствителен к чужим запахам.

Когда я возвращаюсь с сыскарями, с чердака тянет ещё более тяжёлым духом. Стрелок лежит уже не на животе, как я его оставил, а навзничь, сильно потемневшее лицо обращено вверх, голова запрокинута. Видимо, я исчерпал на сегодня свой запас везения. Йортун ухитрился проглотить собственный язык и задохнуться, сердце уже не бьётся. Я гляжу, как медленно тускнеют чёрные райки его глаз и начинают сереть белки по их краю. Даже отъявленные негодяи из этого народа обычно сохраняют верность своему слову. Теперь он уже не сможет ничего сказать о своём нанимателе.

Тем не менее, картина совершённых преступлений для меня проясняется. Слухи об ульфе специально раздували, чтобы воспользоваться ими для покушения. Полвера убили из лука, быстро и не поднимая шума. Но кто-то, находившийся рядом с домом Сейно, вытащил стрелу и оставил рваные раны на его груди, сердце в которой уже не билось — вот почему почти не было крови. Это было сделано для того, чтобы архимаршал не опасался нового покушения, уже на него самого, когда лучшего защитника рядом с ним бòльше не будет.

Но это значит, что сам ульф, хотя он уже шесть ночей скрывается где-то в городе, всё это время удерживался от нападений. Или кто-то удерживал его. Тот ли это, кто нанял убийцу? Я не уверен. Прятал ли этот человек его и раньше? Тоже не отдам голову на отсечение.

Я пошёл к себе домой отсыпаться и лишь вечером навестил Тэка. От калитки, когда мне её открыли, прянули в сухую траву две гибкие рыжеватые тени, и я облегчённо вздохнул.

Сейно при встрече сказал мне всего одну фразу, но в ней слышался клёкот хищной птицы: «Я всегда знал, что вы способны на удивительные вещи, друг мой». Потом мы втроём сидели за накрытым столом и болтали о разных пустяках, и лишь под конец он обронил:

— Через три дня будет приём у короля. Вы пойдёте?

— Нет. Что мне там делать? Ведь весьма возможно, что будут обсуждаться государственные дела, а я к ним отношения не имею.

Сейно покачал головой, но не сказал ни слова. Миро, не знавший моей истории, растерянно переводил взгляд с одного из нас на другого.

В ту ночь мне снились яркие, цветные сны. Их я не запомнил, но осталось ощущение радости и почему-то твёрдая уверенность в том, что я должен решиться на отчаянный и опрометчивый поступок. Утро я снова провёл за книгами, потом разыскал Архивариуса и получил от него некие заверения, а к вечеру уже подходил к дому Альда.

Вопреки моим ожиданиям отшельник сегодня был приветлив и немного смущён. Отпив глоток поданного мне двадцатилетнего вина, я произнёс как можно небрежнее:

— Полагаю, вы уже задавались вопросом о моей второй природе?

— Не стану скрывать, что у меня есть предположения, но это ведь никому не запрещено, верно?

— Там, в окне, моя госпожа, — сказал я и с удивлением почувствовал, как мой голос дрогнул от благоговения. — И теперь вы сможете поверить, что я говорю чистую правду. Архивариус обещал прощение виновной в нападениях, учитывая, что ни одно из них не закончилось чьей-то гибелью.

Лицо Альда, обычно малоподвижное и невыразительное, всё-таки плохо годилось для того, чтобы скрывать его чувства. Облегчение появилось на нём даже не при словах о прощении, а уже с первой моей фразой.

— Я должен, — проговорил он с усилием, — просить вас о помощи. Мне удаётся сдерживать девочку от превращений в ульфа, но с каждым днём она слабеет. Я надеялся сам понять, что при её Запечатлении пошло не так, но здесь нужен тот, кто сумеет это увидеть.

— Как её зовут? — спрашиваю я.

— Лаури.

— Пусть она придёт сюда.

Лаури спускается по лестнице. Тогда, ночью, она показалась мне худой и длинной. Теперь я вижу, что это невысокая девочка, по-крестьянски сильная, но при этом, пожалуй, скорее пухленькая, чем жилистая. Под глазами у неё лежат тёмные круги, она стесняется в непривычной обстановке, робеет передо мной, и усадить её на кушетку удаётся только после второго приглашения Альда. И всё же от взгляда на неё остаётся странное ощущение уюта. Лёгкие волосы неопределённого, почти серого цвета, круглые карие глаза…

Я могу видеть природу тех, кто ещё не прошёл Обретения, но это требует от меня бòльших усилий, чем обычно. Сейчас я напрягаюсь так, что перестаю замечать обстановку дома, сидящего рядом Альда, не чувствую уже и собственного тела. Передо мной только клубящийся мрак, в котором видны неясные очертания — чего? И тут я облегчённо смеюсь.

— Когда они защищают своих детей, трудно представить себе более свирепое существо. Лаури, ты так и не поняла, кто напал на тебя, когда ты была ребёнком? Постарайся вспомнить всё, что можешь.

Она смущённо глядит на меня, но Альда кивает, и девочка начинает говорить:

— Я была совсем маленькой, и меня посылали в ближний лес за цветами на продажу. У меня был котёнок, который ходил за мной повсюду, как собака. Однажды он стал карабкаться вверх по дереву, а потом попытался слезть и зашипел. Я полезла за ним, и тут сверху спустилось что-то тёмное и страшное. Я не знаю, что это было. Оно рвало и било нас. Когда я вместе с котёнком упала на землю, у него был выцарапан глаз.

Я замечаю бледный старый шрам на её щеке.

— А что было дальше?

— Я побежала домой. Будь дома только мама, она просто помогла бы мне обмыться и зашить одежду. Но там оказался отец.

— И что он сказал?

— «Прекрати реветь. И выкинь, наконец, эту падаль». Я убежала, укрылась в хлеву и плакала там. Котёнка я спрятала и вылечила, но ещё долго потом не могла пойти в лес, как меня не заставляли.

Раньше я полагал, что благородные, трясясь над своими детьми, воспитывают капризных себялюбцев. Подобные истории вынудили меня относиться к таким вещам несколько сложнее. Я воображаю насмерть перепуганного, рыдающего ребёнка, между которым и привидевшимся ему кошмаром было некому встать. И тогда кошмар вошёл в него и стал его частью. Зачем она нападала на людей в городе? Искала того, кто предал её ещё до рождения? Хотела ему отомстить? Пыталась справиться со своими страхом и болью? Или надеялась, что кто-то убьёт её и страх и боль прекратятся? Вряд ли она сама сумела бы ответить.

— Ты молодец, Лаури, — говорю я. — Прогуляешься с нами по городу?

Старый слуга долго ищет куртку Альда, и я понимаю, что свой дом он покидает нечасто. Мы идём по тёмной улице к дальнему углу королевского парка. Деревья здесь разрослись и сомкнули кроны, как в лесу. Отсюда доносятся странные звуки — то ли свист, то ли завывание, то ли уханье.

— Когда мы будем на месте, — говорю я, — я подам знак, что надо встать и замереть.

Какое-то время я наугад плутаю между деревьями, потом останавливаюсь. Моя госпожа выходит из-за туч, и Альда с Лаури, глядя на бòльшую дубовую ветку, видят то, что уже давно заметил я. Серые перья, нежнейший пух, воронёные когти и железный клюв. Неясыти оказывается не по душе наше внимание, птица бесшумно срывается с дерева и начинает летать по роще, продолжая кричать. Неожиданно я слышу громкое «кви», которое ни одному человеку не удалось бы издать так, со скрежетом, и оно звучит для меня как самая прекрасная музыка. Лаури рядом нет, а на ветке сидит серая сова, чуть бòльше первой, и рассматривает нас круглыми тёмными глазами. Потом она расправляет крылья, отправляется в полёт за самцом, и они уже вдвоём распугивают криками всех здешних мышей.