Марина Мартова – Та, что надо мной (страница 38)

Те, кто обладает двойной природой, уже наделены силами и дарами, которых нет у всех прочих, отчего многие не считают нас людьми. Но мы платим за дарованное как и положено — службой, пусть даже она не слишком обычна. Оллин же собирается взять, ничего не отдавая взамен — а это всегда означало, что расплачиваться будут другие. Да, благородное сословие живёт трудом простолюдинов, поскольку, чтобы воспитать воина, требуются упражнения и досуг. А чтобы вырастить ребёнка с двойной природой, нужны забота и внимание. Да, когда идёт война, мы порой отбираем у крестьян столько, что они едва могут как-то протянуть до нового урожая. Так просто сделать последний шаг, так легко решить, что разница невелика, и отбирать уже саму жизнь и волю к ней. Крестьянский век и без того обычно короток. Когда наваливается поветрие или голодный год, они мрут как мухи, но при этом становятся взрослыми, заводят семью и плодятся гораздо быстрее благородных. Но как забыть, что когда-то наши предки отважились на Единение именно ради того, чтобы защитить страну, а, значит, и этих людей тоже? Для меня тут проходит граница, которую нельзя переступать. Многие хвалят старину, но со времён Орена и Зуля жизнь стала заметно легче, а ноша крестьян — несколько меньше. В том числе и благодаря труду и изобретательности простолюдинов. Однако если Павия пойдёт за Кори, в ней вечно будут править бедность и уныние.

В этих раздумьях я ехал по дороге остаток дня и всю ночь, обращая внимание только на встречных, которых было мало, и спешиваясь лишь затем, чтобы дать коню отдых. Ещё до восхода я понял, что почти у цели. В воздухе витали, замысловато переплетаясь друг с другом, струйки нежных запахов, а вдоль дороги белели в сумерках цветы. В эту раннюю весну все они расцвели сразу — вишни, сливы, яблони и абрикосы. Как только солнце немного обогрело деревья, пчёлы вылетели на них собирать свой первый мёд и пыльцу.

Золотая пчела с обножками пыльцы на задних ногах — символ павийских свидетелей Творения. Почти все здешние монастыри держат свои ульи. Это даёт неплохой доход, а занятие пасечника не считается зазорным даже для поселившихся здесь пожилых благородных. Не только монахи, но и местные крестьяне разводят вокруг обителей сады, поскольку урожай в этих местах почти всегда хорош.

У изображения пчелы есть ещё одно значение. Как пчёлы по малым каплям собирают мёд, так собирают монахи древние летописи, трактаты об исчислениях и наблюдениях за звёздами, бестиарии — в надежде увидеть в этом мире присутствие Того, кто его сотворил. Я не очень верю в конечный успех этого дела, поскольку такого рода вещи либо очевидны сразу, либо не будут очевидны никогда. Однако же если в нашей жизни появится что-то новое, способное сделать её достойней для сильных и легче для слабых, в этом будет немалая заслуга подобных людей. Мало кого, как меня, толкает к познанию мира простое любопытство. А вот желание понять, есть ли в этом мире хоть какой-то смысл и порядок, подвигает к действию многих.

Я добрался до стены монастыря, спрятал коня, перелез через невысокую ограду и спрятался за деревьями, ожидая, когда здешний настоятель начнёт обходить свои владения.

— Ах! Шади, откуда вы взялись?

Я прикладываю палец к губам. Крепкий жилистый старик глядит на меня с деланным недоумением, но по глазам видно, что он посмеивается про себя. Я не раз бывал здесь — и ради монастырского собрания книг, и по поручениям Архивариуса, так что какого рода заботы могли привести меня сюда, Колен отчасти понимает.

— Не было ли у вас в последнее время незваных гостей?

— Пожаловали вчера, от сира Оллина Кори. Весь вечер искали «Пути исцеления». Собирались сегодня перерыть все комнаты, но пока не встали.

— Какое совпадение. Мне тоже нужна эта книга. Можно, я её позаимствую?

— Значит, я был прав, когда не слишком усердствовал, помогая им в поисках. Книжка-то безвредная, но у этой змеи что угодно может стать ядом. Только непременно верните её потом.

Он поджимает губы. К монастырскому книжному собранию Колен относится благоговейно, и я со стыдом думаю о том, что собираюсь сделать.

— Я о многом бы спросил вас, Шади, но, боюсь, вам сейчас не до разговоров. Да и мне пора проверить, как раздают еду нуждающимся. В последнее время их слишком много.

— Хватит ли ваших запасов, Колен? Дурные времена могут затянуться.

— Что поделаешь, все мы — Его творения.

Настоятель удаляется. Провожая его глазами, я замечаю, что он уже изрядно отощал. Что ж, каждый следует своей природе, а те, кого она привела сюда, должны следовать своей вере. Впрочем, в нынешние дни решение Колена может спасти обитель от худших бед. Вера свидетелей Творения когда-то пришла к нам из Ургота, и об этом многие помнили. А теперь на нас оттуда идут войска. Монахи в такую пору могут стать жертвой общей вражды и подозрительности. Среди них есть, конечно, уроженцы Ургота, но и они обычно старики, поскольку это служение требует зрелости. Или калеки, неспособные выжить в мире за этими стенами.

Я тихонько крадусь в сторону книжного хранилища, благо, все монахи, как обычно, занимаются работами. Нужное мне окно — бòльшое, с настоящим, хотя и мутноватым, толстым стеклом. Повозившись с ножом, я открываю его снаружи, залезаю в комнату и прислушиваюсь, не ходит ли кто в соседней. Никого. Посланцы Оллина, очевидно, ещё спят.

Лаури сказала всё правильно. «Пути исцеления» действительно забыты в том шкафу, где размещены рукописи о войнах разных стран и воинском искусстве. Книга совсем старая, но на неё пошёл не папир, а выделанная телячья кожа, поэтому буквы до сих пор хорошо читаются. Я довольно быстро нахожу заклинание и убеждаюсь, что помнил верно — начало его написано на одной странице, а конец — на следующей. Мысленно пообещав себе, что закажу для монастыря ещё одну копию, хотя бы на папире, я вырезаю вторую страницу и кладу её за пазуху.

С фолиантом в руке я иду в другую, полутёмную комнату и ставлю его на место, туда, где находятся книги, посвящённые магии исцеления. Для того чтобы его исчезновение и последующее появление выглядели натуральнее, я запихиваю его поглубже.

Раздаются шаги по коридору, я быстро прохожу в комнату с окном, прячусь в нишу, почти целиком скрытую за одним из шкафов и прислушиваюсь к голосам. Это не прежние мордовороты. Оллин подобрал себе если не знающих, то, во всяком случае, грамотных подручных из благородных. Я слышу, как они уверенно читают заглавия — и древнепавийские тоже. Хотел бы я знать, сколько таких людей в Павии уже готовы служить Кори. Одно хорошо — я могу удостовериться, что настоятелю они не солгали и действительно ищут «Пути исцеления».

Кто-то из них начинает убеждать других, что нужной книги в их комнате точно нет, и направляется в мою, начав искать — вот невезение — со шкафа, прикрывающего нишу. Посапывая, он подбирается прямо к окну — и ко мне, и я думаю, что, засунув книгу слишком глубоко, явно перестарался. Я уже вижу его плечо, а потом в проёме показывается и склонённая голова. Сейчас он занят книгами, но скоро выпрямится и тогда…

Но тут из соседней комнаты раздаётся: «Вот она!», и он спешит туда. Все трое долго листают страницы, сверяясь с записями Оллина, потом начинается ругань по поводу вырезанного листа и выяснения того, что Кори с ними сделает (надо сказать, я узнаю много нового), потом они, наконец, решают спросить у настоятеля, где может храниться ещё одна копия. Когда все уходят, я спешу в оставленную ими комнату и убеждаюсь, что фолиант они не взяли, а только испортили ещё бòльше, вырезав даже не страницу, а часть листа точно по началу заклинания. Оно и неудивительно — книгу бы им настоятель вынести не дал, а перед Оллином надо было чем-то оправдаться. Поколебавшись немного, я забираю искалеченные «Пути исцеления» с собой, ухожу через окно, бегу через сад и перемахиваю ограду, хотя тяжёлый фолиант мне заметно мешает.

Выводя коня на дорогу, я слышу из-за стены выкрики и проклятья слуг Кори, посланных сопровождать эту компанию, но меня они не особо заботят. Мой скакун успел отдохнуть, хорошо поесть и даже напиться из ближайшего ручейка. И почему-то я полагаю, что ворота им откроют не слишком быстро.

К вечеру следующего дня я уже выехал на дорогу, ведущую к столице. Впереди поторапливал свою лошадь какой-то молодой парень, явно из благородных, хотя палаша при нём не было, только высовывалась из-за спины рукоять кинжала. Сложения он был более чем крепкого, и с подобной поспешностью рисковал запалить кобылку. Между тем, мы, по моим расчётам, должны были наутро нагнать Миро, и ему не было нужды так торопиться. Я пустил коня в галоп, чтобы догнать его и предупредить.

— Сир Шади!

— О! Рони, ты?

Парень действительно ехал из Вальтгода в столицу, поскольку последние известия дошли к ним едва ли не раньше, чем к нам, и был твёрдо намерен присоединиться к обороняющимся. Путь мы продолжали вместе, и вскоре остановились на ночлег, так как оба были изрядно вымотаны. И мне, и Рони нужно было, наконец, выспаться, и мы договорились, что будем сторожить, сменяя друг друга. Однако нам всё же хотелось поговорить перед сном.

— Ты что же, знал, кто я такой и молчал?

— Не. Олли сказал, после того, как стало известно о побеге, который вы устроили герцогу Малве.