Марина Мартова – Та, что надо мной (страница 17)

— Сначала я решил, что всё это пустые шутки, — говорит он. — Но на площади так смеялись и хлопали, словно всё, до последнего слова, показалось знакомым этой толпе. Жадный до глупости купец, его блудливая жена, благородный, который, впадая в ярость, начинает рычать, как зверь. Кажется, я изменился настолько сильно, что перестаю понимать людей. Что принуждает их совершать столько неразумных и подлых поступков? Деньги?

Я отвечаю:

— Спроси ты о том, от чего зависит судьба страны, я и впрямь в первую очередь сказал бы про деньги. Откуда взять их для казны, куда можно вложить, чтобы хоть в чём-то остаться с прибылью. Но тебе придётся думать не столько о стране, сколько об отдельных людях, как это делал твой предшественник. А для них деньги — всего лишь общий для всех язык, на котором они пытаются говорить друг с другом. Язык не слишком совершенный. Для кого-то деньги — это способ утвердить свою гордость и жить не хуже других. Кому-то нужен собственный дом или хороший лекарь для больной жены. Кому-то — власть, хотя бы над родными. Ты прав, конечно, в том, что люди совершают много подлого и неразумного. Особенно в тех случаях, когда свои поступки они могут оправдать общим мнением и традицией.

— Разве такие поступки могут быть скверными?

— Скажи, ты бьёшь слуг?

— Конечно, а как иначе приучить их к порядку?

— А тебе случалось почувствовать, что это приятно — ударить того, кто не может ответить? Ты никого не избивал только ради этого?

Прежний Солдин начал бы гневно мне возражать. Нынешний угрюмо молчит.

— Знаешь, почему я так привязан к Миро? Он тоже мог бы кого-то побить — и не только ради порядка, но и просто в гневе. Но это вряд ли доставит ему радость. Он умеет находить другие поводы для радости. Погожий день, занятный разговор, девичью улыбку. А таким, как я, иных действий стоит просто избегать…

— Так что же управляет людьми?

— Две вещи, — говорю я. — Дурь и слабость.

— Что такое слабость, я понимаю… может быть слишком хорошо. Но дурь?

— Давай я расскажу тебе одну историю. Жил некогда удачливый и ловкий вор…

Мой зачин похож на начало обычной сказки. Но я собираюсь рассказать не сказку, а то, что когда-то услышал от отца.

— Его пальцы легко открывали любые замки и запоры. Он всегда успевал ограбить чужой дом ещё до того, как хозяева проснутся или вернутся из гостей. Возможно потому, что ещё худших дел, вроде убийства, он не совершал, у него однажды проснулась совесть. А может быть, просто захотелось спокойной жизни, я не знаю. Но он решил стать честным ремесленником, и поскольку руки у него были золотые, ремесленником он оказался тоже очень хорошим. Бывший вор женился, у него родилась дочь. Его нередко звали даже в королевский дворец — ну, скажем, поправить что-то в машинах для столичного театра. Однажды придворному камергеру доставили налоги из провинции. Шкатулка была спрятана в бòльшом, надёжно запертом сундуке, который никак нельзя было вынести из дворца незаметно. Но бывший вор увидел сундук, услышал разговоры про деньги и подумал, что со своим умением он вполне мог бы достать шкатулку и принести её домой. Для человека своего сословия он достиг к тому времени неплохого достатка, а бòльшего и не желал. Просто он оказался не в силах отделаться от мысли, что может это сделать… и сделал. После долгих поисков деньги нашли у него едва ли не случайно. Шкатулка стояла прямо посреди комнаты, он даже не пытался её спрятать.

Я замечаю, что Олли уже давно сидит рядом и слушает меня. Поистине, этот человек, пусть он простит мне моё сравнение, отыскивает подобные рассказы, как ворон падаль. Вожак откланивается, желает нам доброй ночи и уходит. Солдин начинает спорить со мной:

— Но это история простолюдина.

— Ты всерьёз полагаешь, что мы так уж сильно от них отличаемся?

— Какое наказание вы назначили бы этому вору?

— Не знаю. Во всяком случае, я не стал бы пытать этого человека, тем более — публично. Деньги в шкатулке были в целости и сохранности, а сам он так искалечил свою жизнь, как этого не смог бы сделать никто другой. Говорят, он повесился в темнице. Он очень любил свою дочь и понимал, что отныне она будет для всех дочерью вора.

— Такие как вы опасны для всего, на чём держится государство. Будь я королём, я приказал бы вас казнить.

— Тебе не бывать королём. Ты будешь Архивариусом. Твой предшественник считал, что его забота — найти такое место, на котором я буду полезен. И отчасти ему удалось с этим справиться.

— А вас что заставляет скитаться со мной? Дурь или слабость?

Я думаю о Миро и о том, что приходится ему сейчас делать, чтобы уберечь свой дом.

— Конечно, дурь, — отвечаю я. — Я дал старику слово.

Наутро я ворочаюсь на овчинах и долго не могу уснуть. Обычно после того, как всю ночь вглядываешься во тьму, это происходит почти сразу. Разговор заставил меня вспомнить худшие годы жизни, годы моей слабости и позора.

Война, которой опасался отец, случилась через год с небòльшим после его смерти. К тому времени я уже успел выполнить несколько поручений Архивариуса, а кое-за какую работу даже согласился принять от него плату. Деньги были очень кстати, ведь наш род уже давно жил, по бòльшей части, доходами от государственной службы. Земель было немного, и мы сдавали их в аренду крестьянам.

То, чем я занимался, было, конечно, отчасти полезно, поскольку помогало поддерживать порядок во взбаламученной из-за войны столице. Но моего решения не присоединяться к войску это не оправдывало — ни в моих глазах, ни в глазах Лакти. Тщетно я повторял себе, что сам Архивариус запретил мне это делать, что моя повторяющаяся слабость может однажды принести беду не только мне, но и тем, кто захочет на меня положиться.

С войной, как обычно, пришли болезни. Поветрие, сгубившее родных Мурина в его провинции, добралось и до Вилагола. Раян, обычно очень чистоплотная, по полдня крутилась на базаре, пытаясь сторговаться подешевле, и однажды подцепила там вшей. Вшей она вывела, но через несколько дней она и её сын слегли в горячке, а потом покрылись сыпью. Лицо у Вула раздуло, как у человека, покусанного пчёлами.

Когда бред её отпускал, Раян в очередной раз пыталась рассказать мне, как их надо лечить, но из того, что она говорила, я понимал, что надёжного средства нет. Я поил их овсяным отваром и настойкой аира, но кормилица не могла даже уснуть из-за кошмаров и с каждым днём слабела. Я похоронил её через половину луны после начала болезни.

Вул оказался крепче, хотя несколько дней мне пришлось связывать его ремнями, оттого что он бредил, вырывался и нёс околесицу о зубастых волках, ульфах и подосланных к нам убийцах с острыми пиками. Это далось мне непросто, поскольку даже осторожное прикосновение, похоже, причиняло ему боль. Вул пришёл в себя через пять дней после смерти матери. Я долго не решался рассказать ему о случившемся, поскольку он был ещё очень слаб, хотя и в полном сознании. Волосы у него перегорели на корнях от жара и выпали, и только через полгода начали отрастать новые, тонкие и завивавшиеся на концах. Вула, собиравшегося найти себе жену после того, как «закончится заварушка», это заметно огорчало.

Война продолжалась бòльше года и стоила нам половины провинции Тельмор и множества человеческих жизней. В редкой благородной семье не носили траур. Мой друг Тодо вернулся домой уже опасно больным, и рядом с ним я отчаянно пытался молчать о том, что его смерть — всего лишь вопрос времени. Лакти, брат которой пришёл покалеченным и уже не мог оставить наследника, разорвала со мной окончательно и была помолвлена с Аткой. Мог ли я этому противиться? Атка, говорят, отличился храбростью и рассудительностью и к концу войны командовал уже тысячей.

Я никогда не забывал о том, что Роди убил не только моего отца, но и Кона, а, значит, даже при неожиданном и предательском нападении у него должен был быть хотя бы один сообщник. Но ни осторожные попытки расспросить горожан, ни мои похождения на службе у Архивариуса не выводили меня на след. Неоплаченная месть висела на моей совести ещё одним камнем.

Во время одного из своих дел я получил довольно болезненную рану и пристрастился к маковому настою. Когда у крестьянок слишком много домашней работы, они нередко опаивают снадобьем своих грудных детей, чтобы те им не мешали. Раян предупреждала меня, что в столь нежном возрасте это средство небезопасно, однако я обнаружил, что у взрослых оно превосходно усмиряет страдания, и не только телесные. Первое время настой дарил мне чувство полного и глубокого покоя, в котором все мои беды казались лишь сном. Иногда я впадал в полудремоту и видел перед собой переплетение огромного множества извилистых разноцветных линий, словно бы передо мной проплывали нити крови всех живущих людей, знакомых мне и незнакомых, и в этой картине мне чудился не вполне понятный для меня, но глубокий смысл. Порой мне представлялось, что так должен видеть мир Архивариус, но я никогда не решался расспросить его об этом.

Очень скоро мне перестало хватать уже привычного количества снадобья, и я почти каждый день приходил на базар, чтобы купить у крестьян то, из чего они его готовят. Одни продавцы поглядывали на меня с недоумением и отвечали, что всё уже продано, другие доставали необходимое, но всякий раз повышали цену. Но не это меня тревожило. Настой уже не погружал меня в прежний покой, но когда я пытался от него отказаться, меня знобило, подташнивало, все мышцы болели, и даже сон не приносил мне облегчения, поскольку заснуть глубоко и надолго без него не удавалось.