Марина Мареева – Возвращение принцессы (страница 10)

— Дмитрий? Олег. Будем знакомы.

У него была сильная рука. Он смотрел на Диму доброжелательно и спокойно.

— Мы от гостей сбежали. Я и Кит, — пояснил он, оглянувшись на мальчика, все еще бегущего за мячом.

— Кит? — переспросил Дима угрюмо. — Моего сына зовут Никита. Ты давай без этих… без ихтиологии.

— А ему нравится, — возразил Олег, усмехнувшись. — Слушай, — добавил он негромко, — пока он не вернулся… Я вот что хочу сказать… попросить. — Олег взглянул на Диму в упор. — Я тебя прошу как мужик мужика: ты сейчас не приезжай. Ты пойми — у нас только-только что-то получаться стало… А то ведь он на меня полгода волчонком смотрел! — Теперь Олегу явно изменило его олимпийское спокойствие. Он волновался и говорил слишком запальчиво и быстро. — Я только-только… Вроде ключик какой-то к парню подобрал, а это непросто было, знаешь… Я тебя прошу! Если ты сейчас между нами вклинишься…

— Я понял, — оборвал его Дима.

Он перевел взгляд на Никиту. Сын уже гонял мяч в глубине двора. Два пацана, на голову его ниже (Никита был крупный, в отца, и рос, похоже, не по дням, по часам: вон, у новой куртки уже рукава коротковаты), носились рядом, пытаясь отобрать у него мяч.

— Я понял, — повторил Дима.

Он взглянул на Олега. Открытое неглупое лицо. Хороший мужик. А я его ненавижу. За что? За то, что он отбирает у меня сына? Я ведь его сам отдал. Нет, я не отдавал. Я выбрал Лару. Потерял Никиту. И Лару тоже потерял.

Сам виноват. Себя надо клясть, а не этого мужика, честно пытающегося стать отцом моему сыну. Не отчимом — отцом. Имеет право. Абсолютное.

— Будь здоров! — процедил Дима сквозь зубы.

Олег хотел что-то сказать — не нашел нужных слов, взглянул на Диму благодарно, с видимым облегчением.

Дима посмотрел на сына в последний раз. Сел в машину, бросил шоферу коротко:

— Поехали!

— Куда? — отозвался шофер.

— Не знаю, — буркнул Дима. — Куда глаза глядят.

Садово-Спасская, Садово-Кудринская… Дима поглядывал на осенние улицы из окна машины.

Когда-то он любил гулять по Садовому. Когда был студентом, нищим, веселым вечно голодным студентом. Пятнадцать лет назад. Однажды он обошел Садовое от и до. За какое-то там рекордное время, на спор. Гарик Маркин выставил на кон пять бутылок розового крепкого. Потом они его выжрали вдвоем, все пять бутылок. У Димы ноги гудели от усталости, у Гарика — башка. С перманентного похмела, вестимо.

Вот здесь, наверху, была «Диета», они сидели там, в маленьком замызганном кафетерии, на подоконнике, выдаивали бутылку за бутылкой. Купили сырных палочек на какие-то гроши. Сырные палочки были еще крепче, чем «розовое». Мрамор. Не разгрызешь. Ничего, разгрызали…

Где теперь Гарик? На Земле обетованной. Где эти «Диеты»? Вместо них, вон, за окном, — вывески супермаркетов и ночных клубов. Где розовое крепкое? Кануло в Лету.

Дима, ты старый. Ты стал старым. Ты еще урони скупую стариковскую слезу, предаваясь сладостным воспоминаниям! Никто не виноват в том, что там, тогда, пятнадцать лет назад, тебе было хорошо, а сейчас хреново. То есть как — никто не виноват? Ты и виноват. Ты сам, и никто другой.

— Дмитрий Андреич, — решился охранник Владик. — А как же дорога-то железная? Никите везли — и отдать забыли…

Черт! Дима оглянулся назад, на груду разноцветных коробок В самом деле, он забыл о подарке.

— Может, вернемся? — предложил шофер.

— Нет, — отрубил Дима.

Он терпеть не мог возвращаться. Не умел возвращаться — ни в главном, ни в мелочах Возвращаться — последнее дело, дурная примета, заранее проигранная партия. За забытой вещью не возвращайся. К женщине, которую оставил, да пожалел об этом, — не возвращайся. В те края, где было хорошо когда-то, — не возвращайся.

Закон. Единственный закон, который он ни разу не нарушил.

Он нарушил его сейчас, впервые. Решение пришло мгновенно и неожиданно.

— Знаешь, куда вези? Помнишь, где наша графиня обретается? Вчерашняя?

— А как же, — рассмеялся шофер.

— Вот, давай туда, — распорядился Дима. — У нее там паренек бегал… Смешной. Вот мы ему и подарим.

Почему он так решил? Он вспомнил эту женщину, растерянную, невыспавшуюся, вспомнил ее глаза, ее слова, обращенные к матери: «Мама, это правда? Что же ты молчала, мама?»

Это его, Димина, вина. Бесцеремонно, по-хамски вторгся в чужую жизнь. Ну и что? Он перед столькими виноват. Что, у всех просить прощения? Жизни не хватит.

Дима вышел из машины, остановился у подъезда панельной четырехэтажки. Кивнул Владику — тот принялся выгружать из машины пестрые коробки.

— В дом вносить, Дмитрий Андреич? — Охранник уже подошел к подъезду, держа в растопыренных руках груду коробок.

— Подожди, я тебе дверь открою. — Лет сто он не открывал никому дверь, это перед ним, перед Димой, двери распахивали. — Входи, — добавил он, посторонившись. — Квартиру помнишь?

Он вошел вслед за охранником в сумрачный подъезд. И остановился тут же, глядя во все глаза на Нину.

— Здравствуйте, — сказала Нина, выжав половую тряпку. — Вы снова к нам?

Она стояла на лестничной площадке между первым и вторым этажами. Швабра… Ведра с мыльной водой… Дима перевел взгляд на ступени лестницы. Влажные ступени матово поблескивали. Надо же! Значит, она еще и лестницы моет, бедняга. Посудомоечной ей мало…

— Вы к нам? — повторила Нина, наматывая тряпку на швабру.

— К вам, к вам. Давай неси наверх коробки. — Дима подтолкнул Владика в спину.

— Это что? — Нина проводила охранника взглядом. — Кому?

— Сыну вашему, — пояснил Дима, все еще стоя внизу и глядя на Нину снизу вверх. — Это ведь сын был? Вчера, на кухне?

— Внук, — парировала она со злым вызовом.

— Ну, зачем вы так? — усмехнулся Дима, медленно поднимаясь по скользким мокрым ступеням. — Я просто уточнил.

— Я знаю, я иногда на все пятьдесят выгляжу. — Она торопливо заправила под косынку выбившуюся прядь. — Когда три ночи подряд без сна.

— Когда три ночи без сна, я тоже на «полтинник» тяну, — хмыкнул Дима. Теперь они стояли радом возле ведер с водой. — Это железная дорога. Сыну вашему. Как его зовут?

— Вовка.

Нина прятала глаза, стараясь отвернуться от него, отойти подальше, в тень Взяла швабру, принялась драить лестничную площадку. Только бы он не смотрел на нее, ненакрашенную, усталую, в этой косынке, в этом дурацком комбинезоне спецназовском, на три размера больше, чем нужно, купленном по дешевке у пьяненького отставного вояки.

— Это у вас униформа такая? — спросил Дима, будто прочел ее мысли. — Спецодежда?

— Угу, — откликнулась Нина, драя лестницу с утроенным тщанием. — А вы зачем вчера приходили? Я так и не поняла. Зачем вам моя фамилия?

— Да чушь, глупость, — вздохнул Дима, нетерпеливо поглядывая наверх. Вот и Владик. — Ну как? — спросил Дима, дождавшись, пока охранник поравняется с ним. Владик вытянул вверх большой палец и умчался вниз, к машине, за второй партией коробок. — Чушь, — повторил Дима. — К фиктивному браку вас склонить пытался. Я, знаете ли, фабрикант некоторым образом… А на фамильном клейме — Пупков. Не звучит! Кикс..

— Кикс? — Нина выпрямилась и снова размотала тряпку.

— Кикс. Фальшивая нота. То ли дело — Шереметев! Музыка сфер…

— Понятно. — Нина прислонила швабру к стене и насмешливо, почти презрительно посмотрела на Диму. — Вон вы чего возжелали…

Этого Дима не ожидал никак — такого вот взгляда, ледяного, презрительного. Еще минуту назад она была замарашкой, отчаянно стыдящейся своей швабры, своей затрапезной хламиды. Теперь — казнит его надменным взором. Графиня! Видали мы таких графинь…

— И сколько это стоит, позвольте полюбопытствовать? — Нина посторонилась, пропуская наверх Владика с его коробками. — Сколько стоит мой титул? Какой тариф? Какие расценки?

— Зря вы так, — нахмурился Дима. — Я же сам говорю: чушь, глупость. Бес попутал.

— И все же? — настаивала Нина.

— Ну, штуку баксов я бы вам… — начал Дима, отступая вниз, к дверям, и проклиная себя за то, что приехал сюда, приволок этот дурацкий паровоз. Вот уж воистину — никогда не возвращайся!

— Штуку? — перебила его Нина язвительно. — Всего-то?

— Ну, две.

— Не гу-усто, — протянула Нина. — Я смотрю, графини нынче не в цене.

— Ладно. — Дима еле сдерживался. — Я спешу, извините.

Он выскочил из парадного во двор. Походил взад-вперед возле машины, стараясь успокоиться. Какие мы гордые! Какие мы неподкупные! Как мы язвим, как мы бедного Пупкова ядом поливаем! Графиня со шваброй. Вместо салона мадам Шерер посудомоечная да загаженный подъезд… Однако же спеси у нас от этого меньше не становится.