Марина Ли – Хозяйка Мерцающего замка (страница 15)

Самой-самой больной и обиженной, Я была до боли запутанной, Я была до страха униженной, Я пришла из дождя и осени, Вся замученная, заплаканная, Твои волосы чёрные с проседью, Твои пальцы не пахнут ладаном… Твои родинки и ресницы, И веснушки на переносице… Ты мне снился сто лет и снишься… Я пришла к тебе, милый, из осени.  Я пришла к тебе, солнце, из холода – Одинокая нищенка с паперти. Я пришла просто так, без повода. Позвонила. Молчание. Заперто!  Ты не ждал? – Это холод мертвенный. Ты не ждал! – Я умру от отчаянья. Упаду я вниз с лестницы медленно, Упаду легко и нечаянно.  Разобьюсь. Разлечусь. Расплачусь я. Разрыдаюсь над сердцем брошенным. Разорву черновик и начисто Нарисую тебя, хорошего.  Где ты? Где? За какими вехами? За какой измученной далью? За заплатами и прорехами Я тебя каждый миг теряю.  Я из осени, милый, вырвалась, Я к тебе прилетела песенкой, Я с тобой поменялась крыльями, Я сижу на площадке лестничной,  На холодной площадке лестничной, Я сижу у закрытой двери. Я словам, ничего не весящим, Больше уж ни за что не поверю.  Не поверю словам-обожаниям Я твоим. На площадке лестничной От любви я умру нечаянно, От любви – ничего не весящей.

А утром выходила к подопечным, неизменно улыбающаяся, встречала завтрак – со второй недели их питание от моего ничем не отличалось, – шутила, смеялась, отвечала на вопросы, даже как-то умудрялась давать советы… Хотя в последние дни, когда наш физиологический возраст почти сравнялся, это было уже несколько сложновато.

Кстати, Фей вернул себе полноценную память почти на десять часов раньше, чем его супруга. Просто вдруг в середине разговора замолчал на полуслове и огорошил меня неожиданным:

– Варь, можно тебя на полслова?

– А?

– Барбарэ.

Произнеся исковерканную версию моего имени, саэйя Фаэрг ил Нау скривился, будто ему на зуб гнилая ягода попалась, но я сразу всё поняла и подскочила с места.

– Ани, родная, ты не обидишься, если Фей мне поведает на ушко какой-то секрет?

– Если только на него, – улыбнулась моя взрослая девочка. – Потому что, судя по всему, поведать его тебе он собирается в другой комнате.

Феникс кивнул, подтверждая слова супруги. Я улыбнулась. И мы вышли в холл. Впереди мой взрослый мальчик, позади я. На полусогнутых.

Ну, правильно, подмышкой-то у выросшего фениксёнка был мой «Альбом взросления». Мы же как раз над ним работали, когда к саэйе вдруг решила вернуться память.

Так быстро!

Так рано!

Я и попрощаться с ним толком не успела!

Не хочу! На глаза навернулись слёзы, и, закусив губу, я тихонечко всхлипнула и зажмурилась. Ну и, собственно, сразу же врезалась в спину шедшего впереди меня феникса. Или правильнее будет сказать, остановившегося? Замершего столбом посреди мрачного, облицованного чем-то, подозрительно напоминающим тефлон, коридоре.

– Варя? – он оглянулся, сверкнул растерянными голубыми глазами из-под золотой чёлки и заломил брови печальным домиком. – Ты… Ты плачешь? Ты что? Боишься меня?

Моргнула мокрыми ресницами и, виновато опустив глаза, прогундосила:

– Простите, саэйя, это… это мне  в глаз что-то попало, я сейчас, я только…

И тут феникс сделал то, что не делал, наверное, ни разу в жизни. Какое там! Никто из его современников и предков не делал никогда и даже в страшном сне не мог представить, что сделает.

Он опустился на колени, обнял меня за талию и крепко прижался лицом к моему животу. Не зная, что сделать или сказать, я в полушоковом состоянии опустила руки на широкие мужские плечи и легонько погладила кончиками пальцев.

– Неужели в твоих глазах я выгляжу таким мудаком, что ты едва не плачешь от ужаса?

– Фей! – ахнула я в непроизвольном протесте. – Всё совсем не так!

– А как?

Не вставая с колен, он склонил голову к левому плечу и пытливо всмотрелся в моё лицо.

– Как, Варвара? Объясни. Ты ведь не просто отрабатывала заплаченные тебе деньги, заботясь о нас. Не думай, это моё первое возрождение, но разницу я способен почувствовать, всё же, одно детство у меня уже было. Но сейчас не об этом, подожди, не перебивай…

Он поднялся на ноги и, оглядевшись, потянул меня к окну в конце коридора. Бережно, словно он из хрусталя был сделан, положил «Дневник взросления» на край подоконника и ласково погладил его по золотистому корешку.

– Здесь так много трогательной любви, и нежности, и самоотдачи, и… Ты удивишься, если я скажу, что ни обо мне, ни об Ани даже родители так не заботились? Не поджимай губы, я знаю, о чём говорю. Это правда. Я чувствую разницу. Вижу.