Марина Лагунова – Детёныши Вселенной. Повесть о зверях и космонавтике (страница 4)
– Стресс из-за нового проекта?
– Нет. Стресс всегда.
Энди Лиэбре в очередной раз подошёл к Гуло-Гуло.
– Вы мне не даёте параметры. Получается, нарисуй то, не знаю что. Сколько вообще летит зверей?!
– Ты хочешь привнести порядок в хаос до того, как из хаоса оформится материал для работы. Нужна фаза неизвестности.
– Мы работаем не так.
– Ну, ты больше не в Исследовательском центре, юноша.
– Я только пытаюсь понять, что от меня требуется.
Заяц не уходил, поэтому Рыкун раздражённо добавил:
– Ты должен найти внутри себя тумблер и временно отключить внутреннего формалиста.
И прежде, чем Энди снова что-то ответил, Рыкун бросил карандаш в стену и вышел из кабинета.
– Не переживай, эта фаза хаоса у Рыкуна длится десятидневки две, а потом сам включает внутреннего формалиста, – сказал Му-урлик.
– И достанет ещё всех, – добавил Коготок.
– И что, будем бездельничать двадцать дней? Я не для того сюда прилетел. Можно подумать, у всех по три жизни в запасе.
– А может быть у тебя нет этого тумблера? – осторожно спросил Мартес-Мартес.
– Ты хочешь сказать, что я не творческий. Но ты не прав.
По выражению лица Энди Коготок понял, что тот что-то замыслил, поэтому воскликнул:
– Пойду жарить кукурузу! Завтра повеселимся, – и радостно убежал домой.
Му-урлик вздохнул. Коготок снова вёл себя легкомысленно. Зато ведь кукуруза у него хорошо получается: почти не остаётся невзорвавшихся зёрен. Вместе с Энди кот остался на работе до позднего вечера.
Рыкун хотел, чтобы ребята рисовали, а не чертили. Что ж, Энди достал автокоготь и принялся рисовать тушью.
«Нарисую сто вариантов, пускай разбирается».
Фелин в свою очередь обложился справочниками обо всех возможных двигателях и таблицами с компонентами топлива и свободно соединял их между собой, не ощущая ни малейшего дискомфорта, поскольку давно сработался с Рыкуном.
На следующее утро в кабинет проектной группы заглянула Фиша. Она уже была наслышана, что группа находится в фазе хаоса (по мнению Рыкуна) или в состоянии простоя (по мнению Энди).
– Психанул? – подошла Фиша к нише зайца, из которой тянулась верёвка с вывешенными на просушку рисунками. – О, тут даже звездолёт в форме кошечки! И лилии. Или это ирис…
Некоторые из идей Му-урлика и Энди Рыкун сразу отбраковал, другие рассмотрел внимательно. Кое-что ему понравилось, а кое-что явно нет, поскольку в один прекрасный день по кабинету проектной группы разнёсся росомаший вопль:
– Где оптимизатор наш?!
– Это тебя, Энди, – хихикнул Коготок, выглядывая из ниши.
Лиэбре спокойно подошёл к столу руководителя, поправляя бордовый галстук.
– Что за клетушку нарисовал? Как вообще в этом может жить экспедиция?!
– Так вы мне не говорите, сколько летит зверей, а по умолчанию я делаю отсеки максимально компактными. Исходя из целей полёта нужно определить, сколько именно летит животных и какое оборудование им нужно.
– Прекрасно, вот с этого и начнёшь речь.
– Какую речь?
– На завтрашнем собрании. Я уже пригласил Белку и руководителей отделов. Астрономов, физиков, математиков, химиков, медиков, биологов, чертёжников, картёжников…
– А картёжников зачем?
– Для разнообразия, – съязвил Рыкун.
– Звёздная картография, – подсказал Му-урлик из своей ниши.
Энди вернулся в нишу, подхватил блокноты и чертежи и направился к выходу.
– Куда же ты?
– Буду писать речь в общежитии. Каков регламент? Тридцать шесть минут? – Энди попросил больше времени, чем хотел на самом деле.
– Восемнадцатью обойдёшься.
Заяц-инженер воодушевленно побежал писать речь.
На собрании Белка и сотрудники института определили цели экспедиции: испытание и отладка нового корабля, общее изучение дальнего космоса приборами и поиск обитаемых планет.
– Полететь должны молодые, – заметил Энди.
– Почему? – спросил Коготок.
– Чтобы дожили до конца экспедиции, конечно. Мало ли, насколько дело затянется.
Белка согласилась.
– Ну ты и обломщик с планеты обломщиков! – воскликнул Мартес-Мартес. – Зачем так цинично? Ладно. Мы подходим.
Энди и Коготок закономерно должны были отправиться в полёт как инженеры, не только из-за традиций Второй планеты, но и по личному желанию. Му-урлик по-прежнему воздерживался от полёта. Он был домоседом и единственным сыном уже не такой молодой Мяки.
Масса полезной нагрузки для космического аппарата решает всё. Специалистов посему выбирали из мастеров на все лапы. Такой мастерицей была мудрая Лиса, но из-за размера и длинных лап её не могли взять в космос (и, вообще-то, никто и не спрашивал, хочет ли она). В ходе собрания звери наконец определили, кто ещё станет членом экипажа звездолёта.
Для физических исследований главный космолог института – почтенная землеройка Ойя-Землеройя – порекомендовала лучшую ученицу. Ласка по имени Мими Мустела[8], крошечная и задумчивая девушка-физик, без эмоций приняла предложение. Космологами в системе звезды Оранжевой называли физиков-теоретиков, пытавшихся создать «теорию всего», объясняющую происхождение и законы Вселенной. Мими, как и все ласки, была родом с Четвёртой планеты, но, в отличие от других Мустел, родилась абсолютно белой и не меняла цвет меха при смене сезонов. Мими и Энди дружили ещё со времён учёбы в Исследовательском центре.
– И нужен ещё медик и биолог, – говорила Белка на собрании. – Для поддержки экспедиции и поиска новой жизни. Желательно, чтобы это было одно животное, так как вес…
– Не вес, а масса, – поправил заяц-инженер.
– Ой, Энди, уж это все знают, – закатил глаза Коготок.
Единственной универсальной специалисткой, опытным медиком и биологом оказалась рыжая крольчиха Весняша Канинхен[9]. Она была чуть постарше остальных членов экспедиции и, хотя не имела раньше дела с космосом, бесстрашно согласилась на полёт.
Так к проектной группе присоединилось ещё двое.
Глава 4. Жизнь в Научном институте
Белка рассмотрела множество рисунков с перспективным звездолётом. Конечно, чертежи были условными, ведь будущий «световой» двигатель ещё не существовал. Его масса была неизвестна даже примерно. Но полноценный маленький летающий посёлок в космосе, пригодный для долгой жизни четырёх зверей и несущий самое разное исследовательское оборудование…
Обеспокоенная директриса вызвала к себе Рыкуна и тройку инженеров из проектной группы. Звери с трудом влезли в скромный кабинет, а единственное кресло для визитёров уже заняла Фиша, которая тоже не один час рассматривала рисунки.
– Вы не сможете сделать корабль большим, – говорила Белка. – Это какая же тяжелая должна быть ракета! Забродившего яблочного сока в таком объёме сейчас просто нет на планете. Конечно, мы его накопим для экспедиции, но нельзя растрачивать сок на подъём с поверхности. А на мшистом двигателе ракету-носитель со звездолётом даже на высоту кошачьей лапки не поднять.
Не слишком мощные мшистые двигатели работали за счёт сгорания сверхплотно утрамбованного мха и обычно использовались как двигатели коррекции для космических аппаратов, включая спутники и корабли. Самым ходовым топливом для реактивных двигателей был забродивший яблочный сок. Большинство ракет-носителей малой и средней грузоподъёмности взлетали именно на нём, также и пилотируемые транспортные корабли оборудовали жидкостным двигателем на яблочном соке. Банки с испорченным соком бережливо собирали, при вскрытии сок с пеной вырывался, образуя реактивную тягу, причём без всякого сгорания. Это холодное однокомпонентное топливо обе планеты признали безопаснейшим.
– Просто корабль должен быть модульным. И собирать его надо на орбите, – вдруг сказал Му-урлик.
– Что ещё за слово такое – модульный? Откуда ты его взял? – заволновался Коготок. Он не любил незнакомые слова.
– Это значит, что корабль должен состоять из нескольких отдельных модулей. Мы будем запускать их по одному, а потом соберем прямо в космосе. Как конструктор.
– Подождите-ка, а ведь разумно! – загорелась идеей Илька. – Мы уже строили таким образом станцию. Я не понимаю, почему у нас опять нет станции на орбите. Мы с командой смогли бы разместить там ещё один космический телескоп. А то ведь атмосфера мешает наблюдать небо.
Неосторожное упоминание Фишей орбитальной станции всколыхнуло в зверях старшего поколения болезненные воспоминания. Вечная боль разочарования не пройдет, но Илька так хотела переиграть ситуацию двадцатилетней давности… Белка и Рыкун промолчали.