Марина Красоцкая – Обнимая вечность (страница 16)

Это был не запах Глена. Не может быть, чтобы она его перепутала. Это был чужой человек!

В этот момент шум воды стих, дверь в ванную комнату распахнулась, и из душа вышел молодой человек, на котором из одежды было лишь одно махровое полотенце, обвёрнутое вокруг тощих, накаченных бёдер. Другим полотенцем он вытирал голову, поэтому ещё не видел её. Зато она прекрасно успела рассмотреть его обнажённый торс, по которому тонкими струйками стекала вода, прямо на полотенце.

Два года она избегала мужчин, избегала их взглядов и собственных инстинктов, которые вовсю разыгрались, пытаясь пристроить её к артерии, а заодно и в постель к какому-нибудь симпатичному посетителю редакции. Одному из тех, что стабильно приглашали её отужинать, даже в этих нелепых шмотках. И сейчас, она спокойно погасила яркую вспышку голода, которая чуть не заставила её броситься к этому телу, так приятно пахнущему едой.

Чёрт! Она уже несколько дней не питалась, и это совсем не хорошо в такой ситуации. И тут, она поняла, что пришелец уже не вытирается, а тупо глазеет на неё.

– Что за чёрт? – Выругался он.

Девушку так рассмешило выражение его лица, что она вопреки собственному напряжению, рассмеялась.

– Если уж на то пошло, то не чёрт, а чертиха или чертяйка, как вам больше нравится.

На молодого человека это видимо не произвело впечатления, потому что он весьма грубо осведомился.

– Ты кто вообще такая?

– Энжел Уинстон. – Представилась она. – А вы кто?

– И чего это ты тут делаешь, ась, деточка? – Опять наехал тот, оставив её вопрос без ответа, он бросил взгляд на пакеты с едой, стоящие на столе. – Неужели папаша домработницу завёл? То-то я думаю в этом склепе уж слишком чисто. Обычно чёрт голову сломит.

Тут терпению Энжел пришёл конец, хоть она и поняла, что перед ней сын Глена, остановиться уже не могла. Скомкав футболку, которую до сих пор держала в руках, она зашвырнула ей в его наглую физиономию.

– Во-первых, можно поуважительнее отзываться об отце, а во-вторых, можно и не раскидывать свои грязные шмотки по всей квартире. – Она с отвращением посмотрела на носки, красиво разбросанные по дивану. – Которые, к тому же ужасно пахнут.

Её монолог был прерван громким хохотом, доносившимся от распахнутой входной двери. Глен зашёл в гостиную и по-детски захлопал в ладоши.

– Браво, девочка! – Хмыкнул он, запирая двери. – Я вижу у вас тут так весело. Если бы знал – пришёл бы позже.

– Отец, что это за крашенная курица? – Взорвался молодой человек. – Только успел из ванной выйти, как она уже тут команды раздаёт.

– Глен, Глен! – Энжел бросилась к нему с обиженным видом и уткнулась ему в грудь, стараясь не рассмеяться. – Ты слышал? Он меня крашенной курицей обозвал.

Бошам, не обращая внимания на вытаращенные глаза сына, снял с девушки кепку и погладил по блестящим иссиня чёрным волосам, уже успевшим отрасти почти до плеч, всё ещё заканчиваясь ярко фиолетовыми кончиками, и театральным жестом извлёк из кармана ключ, перевязанный красной атласной ленточкой.

– Не огорчайся из-за всяких глупостей Энжи, лучше посмотри какой я тебе подарок приготовил. Правда, основная его часть в низу на парковке.

– Но у меня день рождения только завтра. – Тихо произнесла она и глянула на болтающийся в его пальцах ключик. – О, Глен, ты прелесть. Эта та самая?

Увидев его кивок, она вырвала ключ из его пальцев и повисла на шее у этого весёлого толстяка, ставшего её единственным близким человеком. У которого, однако, появился сын, который не преминул об этом напомнить.

– Я так понимаю, это существо, к моему большому сожалению, не домработница? – Спросил он громким язвительным голосом, скрестив руки на груди.

– Это моя племянница, Доминик. – Привычно выдал Глен и поспешил добавить. – По линии твоей бабушки, её мама является троюродной сестрой твоей матери. Да, в общем, ты её всё равно не знаешь.

– Да уж. – Тот смерил девушку пренебрежительным взглядом. – Какая жалость.

– А это мой сын Доминик, Энжи, как ты уже видимо догадалась. – Обратился Глен к девушке.

– Я хоть и сын, как ты всё-таки заметил, но видимо тут лишний. – С этими словами Доминик демонстративно развернувшись вышел в коридор, но через несколько мгновений снова ворвался в холл. – Что случилось с моей комнатой? Что это там за сумасшедший дом и где все мои вещи?

– И ничего криминального там не случилось, я просто немного убрала и сделала косметический ремонт. – С улыбкой произнесла девушка. – И почему это сумасшедший дом?

– А как иначе назвать голубые цветочки на стенах? И где, чёрт вас подери, все мои вещи? И вообще, сколько же эта крашенная под петуха курица тут живёт?

– Если ты про меня, то я тут живу уже два года. Можно и почаще в гости к отцу заезжать. – Выпалила девушка, не сдержав улыбки. – А вещи в гардеробной, выстираны и выглажены. Чего они ждали с самого их изготовления. А цветочки на стенах смотрятся гораздо лучше обнажённых женщин.

– Отлично, просто отлично. – Доминик направился было в гардеробную, но вернулся. – А где, скажите вы мне, я буду спать? Уж не в этой ли камере пыток?

– Туда я тебя и на полшага не подпущу. – Серьёзно заявила Энжел, скрестив на груди руки.

– Здесь. – Вставил Глен и показал на диван. – Он очень мягкий. И довольно сносно будет пахнуть, если конечно уберёшь с него свои носки.

– Тьфу! – На этот раз он всё-таки ушёл, бормоча под нос ругательства.

– Ну что, Энжи, довольна подарком?

– Каким? Этим? – Она звякнула ключиком, а потом указала на дверь спальни самого Глена, за которой скрылся полуголый Доминик. – Или тем?

– Эх, малышка, я и сам узнал, что он приезжает только сегодня утром, поэтому не серчай, что не предупредил. – Устало выдал мужчина и его взгляд переместился на пакеты с едой. – Кстати, а праздновать-то когда будем?

– Завтра конечно. Мне ведь надо ещё статью закончить, завтра будет не до этого. – Девушка зашла на кухню и начала разбрасывать продукты по нужным шкафчикам, размышляя о том, что неплохо бы и правда перекусить, чтобы ей перехотелось съесть сына Глена.

Всю ночь Энжел ходила по городу. Ей не давала заснуть мысль, что в доме чужой, да к тому же, что этот «чужой» – являлся весьма симпатичным молодым человеком, испытывавшем к ней явную неприязнь и относившимся к ней, как к «досадному недоразумению». Именно этим выражением он проводил её в своих мыслях, причём так чётко направленных, что она их услышала, хотя раньше ничего подобного не слышала – только настроения и эмоции. И, как ни странно, её это огорчило.

За эти два года она, кажется, совсем забыла, что значит мужчина. Хотя, возможно, тогда она просто не успела этого понять. Одна ночь и один мужчина. Этого было явно маловато для понимания.

Да эти два года слишком изменили её, ещё больше, чем те пару дней в «серебряной клетке», а точнее время постепенно доводило до конца то, что начала «клетка». И если раньше Эва Лермонт шла напролом, иногда по головам, к тому, чего хотела, не смотря ни на какие препятствия, то Энжел Уинстон каждое своё действие подвергала глубокому анализу, вплоть до того, какие последствия вытекут из этого действия на много шагов вперёд, словно постигая стратегию игры в шахматы.

Она постепенно изучала «библию». Это оказалось гораздо более трудоёмким процессом, чем она себе представляла. Книга была написана на синтоне – вампирском языке, на котором, как оказалось, она могла говорить после того, как стала вампиром. И, хоть она отлично понимала его, некоторые смыслы становились понятными лишь со временем, укладываясь в голову как пласт знаний. Оказалось, что чудеса, творимые по её представлению вампирами, вовсе не были магией или чем-то подобным. Всё было настолько глубоко, что понять саму природу она пока не могла, но уже чувствовала, что ей для этого предстоит большая работа. Единственное, что было боле-менее понятно, так это то, что разгадка лежит в их крови. Кровь вампира не была обычной кровью в её биологическом смысле, как и не была просто питательной смесью, содержащей генетическую информацию. Но чем же она тогда была?

Как всегда перекусив в одном из баров местным завсегдатаем с таким количеством алкоголя в крови, что казалось сама опьянела, она пошла бродить по ночному городу. И ещё долго вспоминала своё прошлое, думала о будущем и о том, как замечательно стекали струйки воды по обнажённому торсу сына Глена.

Решив, что с ней явно что-то не так, девушка, запрыгнула в темнеющий проём открытого окна своей комнаты с пожарной лестницы.

Подойдя к большому, на всю стену, зеркалу, которое приобрела не так давно, она начала себя рассматривать. Полная темнота комнаты сейчас ни в коем разе не мешала ей видеть себя так же чётко, как и днём. Длинные, ниже колен широкие шорты цвета хаки, доходящие почти до носков такого же цвета. Чёрные кроссовки и такая же широкая чёрная майка, на пару размеров больше её собственного, подтверждающая легенду о похудании на несколько десятков килограмм, которую она озвучивала всем кто проявлял интерес к этой стороне её жизни. Под ней стягивающая спортивная маечка, хорошо утягивавшая грудь, чтобы не привлекать внимания. На голове яркая белая кепка, из-под которой торчали в стороны чернющие волосы, заканчивающиеся яркими фиолетовыми прядями.

Подумав, что никогда не забудет ошарашенного лица Глена, когда он, наконец, заметил, что отрастают не белые, а чёрные волосы, девушка достала из шкафчика ножницы и, даже не включая света, ибо ей он был не нужен, остригла яркие кончики. Немного подумав, она ещё больше обрезала волосы, сделав весьма симпатичную стрижку, и снова стала похожа на мальчишку.