Марина Крамер – Карающая богиня, или Выстрел в горячее сердце (страница 15)
– и так всю ночь, мешая спать Марине и измучившись от бессонницы и похмелья.
Она терпела этот маразм, сцепив зубы, считала про себя баранов и овец, пытаясь уснуть, но тщетно – голос настойчиво звучал в мозгу. Естественно, и без Марининой любимой песни «Вольно!» не обошлось – ее Женька выл уже под утро, когда совсем рассвело, да так, что ему вторили собаки, обладавшие менее крепкими, чем у Коваль, нервами.
Сон сморил его только часам к семи, когда нормальные люди встали. Марина добрела до кухни, обнаружила, что кофе остался только растворимый, выматерилась по этому поводу, но выбора-то не было, пришлось пить эту пыль. Совершенно невменяемый Хохол спал в машине, разложив сиденья и накрывшись какой-то дерюжкой, перегарищем несло метров за пять.
Коваль слонялась по двору, не зная, чем заняться и куда себя деть, перемыла посуду, подмела пол на кухне, сварила щи из обнаруженной в холодильнике квашеной капусты – ох, кто-то с похмелья-то рад будет…
Устав от одиночества, Марина пошла во двор, набрала в ведро холодной воды из колонки и выплеснула ее всю одним махом прямо в открытую дверку «жигуленка», в котором, раскинувшись, спал Хохол:
– Вставай, богатырь, пора на подвиги!
Спросонья он не сразу сообразил, что происходит и почему он весь мокрый.
– Что?! Охренела совсем?! – взревел он, выбираясь из машины и устремляясь к Марине с намерением жестоко отомстить за подобную побудку.
Она побежала от него в огород, засаженный картошкой, но тренированный Женька в два прыжка догнал ее и повалил прямо между грядками на землю, разрывая майку и дыша в лицо перегаром, от которого она и в самом деле одурела:
– Пусти меня, урод, спятил совсем?!
– Лежать, сказал! – заблажил он, прижимая ее руки и наваливаясь сверху всем телом. – Ты на кого воду вылила? А если б я тебя пришиб ненароком? Ведь знаешь, что я с похмелюги дурак дураком, а нарываешься!
– Да отпусти ты меня! – Марина со всей силы вцепилась зубами в его плечо, которое, кажется, никогда не заживало – то его зубами, то ногтями… Женька зашипел от боли, но хватку ослабил, и Марина вырвалась, столкнув его с себя.
Поддерживая на груди лохмотья майки, она пошла в баню, где, к счастью, еще не совсем остыла вода, а то со стороны Коваль походила на огородное пугало, вся в земле и в разодранных тряпках. Могла запросто подработать, охраняя клубнику от сорок…
– Дурак ты, Женька! – стоя в бане и смывая с себя жирную землю, бросила Марина.
Он подошел к ней сзади, обнял, прижимаясь губами к затылку, потом отнял мочалку и стал сам мыть ее, попутно покрывая поцелуями все тело.
– Хватит! – отбивалась Коваль. – Что ты пил вчера, что сегодня так возбудился? Местный ветеринар чем-то угостил?
Хохол заржал и потянулся за полотенцем, укутал ее и поднял на руки:
– Не сердишься?
– Господи, да когда ж я на тебя сердилась-то? – вздохнула Марина, держась за его шею. – Болит плечо?
– Нормально, привык уже.
– Давай подую. – Она стала осторожно дуть на разодранное плечо, целовать его, едва касаясь губами. – Прости меня, мой мальчик… Пойдем, я там щи сварила, с похмелья хорошо пойдут.
– Спасибо, родная, – искренне сказал Женька. – Мне всегда так приятно, когда ты обо мне заботишься, аж сердце щемит. Ты одевайся пока, я тоже пойду рожу в порядок приведу, а то мухи и те мимо не летают.
Накинув футболку Хохла, вполне заменившую платье, Коваль пошла в кухню, накрыла на стол и уселась на табуретку, поджав ноги и взяв сигарету. Нет, все, пора домой, она не могла здесь больше, хватит деревенской экзотики. Так и заявила вернувшемуся из бани Хохлу, на что тот только фыркнул:
– Это не тебе решать.
– Да? А кому же, интересно? Тебе?
– Да, – кивнул он, дуя на горячие щи в тарелке. – И как только я решу, что пора, так мы и поедем, ни секунды не задержимся. Ты пойми – об этом доме никто не знает, только Игореха, что нас привез, но он – могила, не сдаст ни за что, он мне жизнью обязан. И здесь никто тебя не найдет – ни свои, ни менты. А тебе срочно понадобилась дыра в голове, как я погляжу? Ведь кто-то заказал тебя, а это значит, что еще не все закончилось, и Бес мутит там что-то, и Ромашин твой… Не лезь ты на пику, Коваль, что за привычка у тебя? О чем печалишься – дело налажено, команда под родным племянником, все отлично, отдыхай!
– Тебе легко говорить, – вздохнула Марина, прекрасно понимая, что он прав во всем, – а я привыкла все сама контролировать…
– Отвыкай! – отрезал Женька. – Вон, щи вари лучше – клёво выходит.
– Помечтай! – огрызнулась она, вставая и отшвыривая табуретку. – Я тебе не домохозяйка!
– И зря, кстати, – заметил спокойно Хохол, доедая щи и отставляя тарелку. – Иногда можно и побаловать любимого охранника.
– Кто сказал – любимого? – Марина подперла кулаком щеку и посмотрела на Хохла из-под челки, едва сдерживая улыбку.
– А я знаю, что глубоко в душе ты меня любишь, киска, только боишься признаться в этом даже самой себе, – улыбнулся он, вставая и приближаясь к ней. – Спасибо, родная, мне полегчало. – Он подхватил ее на руки, целуя в губы. – Хочешь, на речку тебя отвезу?
– То орешь, чтобы к воротам не подходила, а то на речку…
– Я место знаю, где никто не бывает, там обрыв и купаться страшно, потому что очень глубоко, но ты ведь хорошо плаваешь.
– Замечательно! – с сарказмом проговорила Коваль, пытаясь освободиться от его рук. – Место, значит, гиблое, но мне можно! И еще – как ты, может быть, заметил, мне надеть нечего – майку мою ты разодрал в порыве страсти, а купальник мы почему-то не захватили. Забыли, да?
Женька захохотал, поставил ее на пол, чмокнув в макушку:
– Ох, и язва же ты, киска! Доеду сейчас до рынка, там каким-то шмотьем торгуют.
– Ага, могу представить! – усмехнулась она. – Давненько я не выглядела, как дешевка с трассы, – давай, Женечка, наряди меня во что-нибудь эдакое!
– Киска, там, конечно, не Диор и не Шанель, но уж наверняка можно что-то найти, ходят же тут люди в чем-то.
– Ой, забодал ты, езжай уже, а то опять до ночи прособираемся, – отмахнулась Марина, уходя в комнату.
Хохол вернулся часа через полтора, привезя, к Марининому искреннему удивлению, вполне приличный сарафан и купальник.
– Давай, переодевайся, да поехали, а то и правда до ночи проваландаемся.
Как же давно Марина не была за пределами двора, просто на улице, по которой ходят люди… Деревенька оказалась небольшая, всего две длинные улицы, старые в основном домишки, возле некоторых на лавках восседали старушки, выставив поближе к дороге банки с молоком и первую огородную зелень в пучках.
– Молочка не хочешь? – спросил Хохол, перекидывая в зубах спичку, и Коваль засмеялась:
– У меня теперь на всю жизнь к нему стойкое отвращение!
Он завез ее в какую-то глухомань, где летали огромнейшие комары и было так тихо, что даже в ушах звенело. Пахло свежей травой, какими-то цветами и рекой, медленно текущей внизу под обрывом. Хохол кинул прямо на траву одеяло, прихваченное из дома, разделся и вопросительно посмотрел на Марину:
– Ждешь кого-то?
– Нет… Женька, я так давно не была в таком месте, здесь так хорошо…
– Пойдем, искупаемся, потом будешь дальше восхищаться.
Она послушно сбросила сарафан, шагнула к нему:
– Только ты первый, а то я боюсь незнакомых водоемов.
Хохол без слов сиганул с обрыва ласточкой, взметнув вверх целый фонтан брызг, вынырнул далеко от берега и растянулся на воде:
– Иди ко мне!
Коваль с некоторой опаской приблизилась к краю обрыва, посмотрела вниз – высоковато… Но в воде был Женька, и она решительно шагнула вперед, закрыв глаза и погружаясь в холодную воду. Дна действительно не было, Марина опускалась все ниже, а почвы под ногами не чувствовала, запаниковала и начала судорожно выталкиваться вверх. Когда же ей это удалось и она вынырнула, рядом оказался Хохол, моментально прижавший ее к себе:
– Испугалась, киска? Глубоко?
– Ужас какой-то…
– Ну, все, я же с тобой.
Они долго плавали в голубоватой, прозрачной воде, Коваль устала с непривычки, и Женька то и дело подплывал и укладывал ее на спину, поддерживая.
– Хватит уже, давай выбираться отсюда, – сказал он решительно, когда увидел ее посиневшие губы.
Выбраться оказалось намного сложнее – склон обрыва был очень крутой, и Марина еле-еле поднялась наверх, цепляясь за Женькину руку. Растянувшись на одеяле, она закрыла глаза и мечтательно проговорила:
– Знаешь, вот так можно всю жизнь лежать – солнышко, трава, река рядом… Хорошо…
Она валялась на одеяле, сбросив мокрый купальник, а Женька отошел куда-то и вскоре вернулся с букетом синих ирисов, пахнущих медом, положил их ей на живот, сам тоже прилег на одеяло. Марина поднесла цветы к лицу, вдыхая их сладкий, пьянящий запах, посмотрела на улыбающегося какой-то виноватой улыбкой Хохла и вдруг заплакала от душившего чувства вины перед ним.