Марина Крамер – Анатомия любви (страница 1)
Марина Крамер
Анатомия любви
© Крамер М., 2023
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023
Аделина
Почему-то летом на меня всегда нападают воспоминания о детстве. Нет, честно – ни в какое другое время года я не вспоминаю себя в возрасте восьми-девяти лет, только в июле. Первый рабочий день на этой неделе, солнце уже жарит, как раскаленная сковорода, превращая прохожих в румяные булочки. А я чувствую себя внезапно маленькой девочкой – только что вернулась из деревни, и мама встретила меня на вокзале, приняла из рук в руки у проводницы, подхватила спортивную сумку с вещами и потащила на троллейбусную остановку.
Я сижу на высоком сиденье сразу за водительской кабиной, смотрю в окно и удивляюсь тому, как сильно изменился город за тот месяц, что меня в нем не было, – вроде даже дома стали другими, и улицы, и деревья…
На мне сарафан в серую и белую клетку, вместо пуговиц – пластмассовые красные клубничины, это из-за них он и был куплен в универмаге бабушкой – уж очень я вцепилась в это ничем больше не примечательное платье.
Мама фыркнула на обновку – мол, конечно, такое только в сельпо и можно купить, но я не очень поняла, что плохого и в сарафане, и в сельпо. Белые босоножки запылились, мама смотрит с неодобрением – она уже в то время известный хирург, ее в городе многие знают, а тут рядом такая замарашка в ситцевом сарафане…
Она не спрашивает, как я отдохнула, не интересуется здоровьем бабушки – она хмурится, молчит и нервно кусает нижнюю губу, прокручивая в голове сделанную вчера операцию. Я хорошо знаю и это выражение лица, и его причину. Для мамы нет ничего важнее работы.
Для меня тоже нет ничего важнее работы – ну если не считать мужа. Мы с Матвеем не так давно женаты, хотя уже довольно не юны, но что такое возраст в сравнении с теми чувствами, что мы друг к другу испытываем…
Но работа – это тот дополнительный цемент, что скрепляет наши отношения и делает их еще прочнее. Муж-единомышленник – это настоящий подарок, он поддерживает меня во всем, не страдает по поводу отсутствия ужина (который мастерски может приготовить сам), не ворчит по поводу моих задержек на работе – потому что сам такой же. В общем, семейная жизнь оказалась совершенно необременительной, чего я так боялась прежде. Главное – это выбрать подходящего человека, который будет смотреть в ту же сторону, что и ты.
И если снова о работе, то моя клиника пластической хирургии по-прежнему лучшая, туда все так же не иссякает поток желающих что-то изменить в себе, а я все так же за счет людей, готовых выкладывать большие деньги за новую внешность, бесплатно оперирую детей и оказываю экстренную помощь тем, кому она действительно нужна, а не является блажью или просто фантазией. У меня в штате всегда есть хорошие, высококлассные хирурги, специалисты по реабилитации и лучший – я не кривлю душой, говоря это, – психолог Иван Иващенко. С этим человеком мы долго искали общий язык, но, когда нашли, оказалось, что я обрела не только прекрасного специалиста, но и хорошего друга, способного выслушать и дать совет там, где этого не может сделать Матвей.
Коллектив у нас более-менее устоявшийся, все работают давно, и я довольно редко беру кого-то еще, потому что в этом нет необходимости. И только в прошлом году, взяв молодую, но перспективную Ульяну Ненашеву, я была вынуждена снова искать хирурга. У Ненашевой начались проблемы с психикой, непроработанные детские травмы подкинули и ей, и мне неприятный сюрприз, и я снова начала обзванивать знакомых в поисках достойной замены. Длилось это довольно долго, в этот раз почему-то все кандидаты меня не устраивали, я выискивала повод отказать им – и непременно его находила.
И вот в понедельник наконец должно было состояться собеседование с кандидатом, а я, проснувшись утром, вдруг начала вспоминать детство. Вот к чему бы?
– В отпуск тебе пора, вот к чему, – Матвей откинул одеяло и сел, потягиваясь.
Я уставилась на него:
– Опять громко думаю?
Матвей развернулся, снова упал на кровать и обнял меня:
– Я давно к этому привык. Но тебе бы не помешало об этом с Иваном поговорить.
– Считаешь, что я схожу с ума?
– Нет. Считаю, что ты слишком много работаешь и нуждаешься в отпуске. И не надо мне сейчас говорить, что тебе не на кого оставить клинику, – приложив палец к моим губам, закончил муж. – Все, давай вставать, у меня операция в десять.
– Блефаропластика?
– Да. Хочу еще раз посмотреть, прежде чем в операционную брать.
– Надеешься, что она передумала?
Матвей рассмеялся, вставая с кровати:
– Кто? Супруга мэра? Ты меня удивляешь. Она сделала портрет с макета, поставила на тумбочку и медитирует на него сутки напролет, а ты говоришь – передумала.
Макет – это смоделированное на компьютере изображение лица клиентки «после», мы всегда делаем такие, чтобы результат будущей операции был более понятен и нагляден. И, похоже, жене нашего мэра это очень понравилось.
Ну ладно – Матвей блестящий хирург, лучший из тех, что есть в моей клинике, и он сделает все так, что результат превзойдет ожидания капризной клиентки, за это я даже не переживала. А вот за предстоящий разговор с кандидатом на должность нового хирурга – очень. Потому что никогда не знаешь, кто окажется за открывающейся дверью в твой кабинет.
Семен
Харлей привычно заурчал, обтянутые кожей рукоятки управления приятно холодили руки – Семен почему-то чувствовал, как изнутри его охватывает жаркая волна, как будто на улице уже градусов сорок. Нет, он не волновался по поводу предстоящего собеседования – знал себе цену, понимал, что все его заслуги не фикция. Но… фамилия. Фамилия, черт ее дери…
Всегда, еще со времен студенчества, стоило Семену открыть рот и назвать ее, как тут же начинались косые взгляды, ехидные усмешечки и типа понимающее «а, ну ясно все». Быть сыном проректора института, где учишься, тот еще подарок, конечно, а если учесть, что отец до получения профессорской должности был еще и выдающимся хирургом, известным практически на всю страну, то картина получалась совсем печальная.
Вроде как все ждали от Семена чего-то – то ли неизбежных ошибок, то ли, наоборот, какого-то немыслимого взлета, ну а как же – сын великого хирурга Кайзельгауза не может быть заурядным – или наоборот, должен им быть, чтобы оправдать поговорку «на детях природа отдыхает».
Примерно класса с седьмого, когда стало понятно, что другой дороги, кроме как в медицину, Семену жизнь не предоставила, он с остервенением учился, чтобы доказать в первую очередь отцу, что достоин носить его фамилию, достоин быть сыном «самого».
И не то чтобы отец требовал от него подобного, вовсе нет, но глубоко внутри Семен ощущал, что должен, обязан, не имеет права не соответствовать. И это висело на его плечах тяжелым походным рюкзаком, вроде того, что он собирал всякий раз, отправляясь с приятелями-байкерами в очередной пробег.
Но если с содержимым этого рюкзака все было понятно, то что делать с чувством долга и завышенными ожиданиями окружающих, Семен не знал.
Так он дожил до тридцати пяти лет – днем довольно неплохой хирург, ночами – «дорожный воин», затянутый в кожу. Наверное, команда байкеров помогала ему сбросить напряжение, которое он постоянно испытывал в больнице, а ночная, почти пустая трасса давала ощущение полной свободы и независимости.
Отцу, понятное дело, такой образ жизни сына казался странным и не особенно нравился. В профессорском доме не принято было обсуждать увлечение сына мотоциклами и мотопробегами, считалось, что «мальчик прожигает жизнь», хотя «мальчик» – почти двухметровый светловолосый бугай с широкими плечами и огромными руками, умевшими уверенно держать не только руль харлея, но и скальпель, давно жил отдельно и старался, как мог, отстраниться от заслуг отца.
Мама никогда отцу не перечила, не спорила с ним, а в дни, когда профессор Кайзельгауз оперировал в одной из клиник города, вообще ходила на цыпочках, чтобы не мешать супругу отдыхать. К счастью, таких дней становилось все меньше – профессор не молодел, зрение было уже не то, и руки начали предательски подрагивать.
Хуже было другое… В последнее время он непременно желал видеть ассистентом сына, и Семен вынужден был соглашаться, хотя больше всего ему хотелось отказаться и никогда не стоять с отцом за одним столом, подчиняясь его указаниям, с которыми все чаще он не был согласен.
Он уставал от снисходительного отцовского тона, от его нарочито пренебрежительного отношения к сыну в операционной – как будто Семен не был хирургом, а являлся всего лишь интерном, этаким шалопаем, которого строгий папа решил приспособить к делу, доверил какие-то несложные манипуляции, хотя зачастую именно Семен проводил всю операцию, а Борис Исаевич лишь ставил в протоколе свою фамилию и инициалы выше остальных.