Марина Крамер – Алекс, или Девушки любят негодяев (страница 20)

Однажды Костя уехал по каким-то делам на целых три дня, и это явилось для Мэри настоящим праздником — не хватало только воздушных шаров и торта… Хотя вместо торта Надя принесла в ее комнату целое блюдо зефира в шоколаде, почти русского, как выяснилось — из крохотной кондитерской, где его делали маленькими порциями. Ради отъезда Костя заменил веревки наручниками, которые надевались исключительно на ночь, и позволил даже ходить по дому, но только под присмотром старого приятеля Мэри — Гоши. Этот самый Гоша в бытность Мэри женой Кости неотлучно находился рядом с ней, сопровождал везде и всюду, и именно его Мэри ухитрилась обвести вокруг пальца и сбежать в Москву.

Неизвестно, как именно наказал его за этот проступок Костя, но что-то подсказывало Мэри, что с Гошей теперь лучше повежливее.

Надя провела у нее все три вечера Костиного отсутствия, они лежали в кровати и разговаривали. Мэри все время пыталась понять, чем же именно так расположила к себе эту девушку, ведь по логике Надя должна бы хотеть ее исчезновения, чтобы остаться с Костей. Но все оказалось не так просто.

В один из вечеров Надя вдруг разговорилась. Возможно, причиной стало ее весьма приличное опьянение — где и с кем пьет, Надя не говорила, но Мэри уже неоднократно замечала за ней пристрастие к алкоголю. Вот и в этот вечер хмельная девушка улеглась на кровать рядом с Мэри и, прижавшись к уху губами, зашептала:

— А хочешь, я тебе расскажу, как я тут очутилась?

— Хочу.

— Дура была. Дважды дура — когда в Испанию приехала и когда потом на Костю повелась.

Надя села и спросила, глядя на Мэри:

— Курить хочешь?

— Смертельно.

— Сейчас…

Надя сорвалась с места и убежала куда-то, постукивая каблучками домашних туфель. Мэри медленно поднялась, подошла к полукруглому окну, расположенному почти под потолком — все-таки это был полуподвал — и открыла его, впуская в комнату свежий ночной ветер. Девушка обхватила себя за плечи и зажмурилась, чтобы не заплакать. Где-то там, за окном, далеко отсюда в России были Марго и Алекс, бальные танцы, кафе и ночные прогулки по Москве. Где-то там, далеко отсюда, она могла быть счастлива. Но теперь ничего этого нет — и уже вряд ли будет. Есть только вот эта кровать с парой наручников, Костя, непроходящая боль — и постоянный страх. И еще — желание смерти как самого чудесного подарка. Все. Больше ничего.

Стук каблучков заставил Мэри встряхнуться — вернулась Надя, держа в руках поднос с фруктами, кувшином сангрии и маленькой бутылочкой коньяка. Поставив все на кровать, она улеглась и похлопала по покрывалу, приглашая Мэри присоединиться.

— Давай хоть маленький пир закатим, раз уж такое дело.

Мэри присела на край кровати и взяла сигарету. Она вдруг поняла, как не хватает мундштука, к которому успела пристраститься в Москве. Марго очень нравилась эта ее новая привычка, она часто усаживалась напротив и завороженно наблюдала за тем, как Мэри прикуривает сигарету, подносит длинный мундштук к губам, потом держит правую руку чуть на отлете, выдыхая дым. Мэри тогда подтрунивала над подругой — мол, смотришь, как будто влюбилась… Сейчас ей не хватало этого взгляда, как не хватало и самой Марго — ее голоса, ее присутствия, ее разумных слов и даже слез…

Надя тем временем налила в один стакан сангрию, а в другой — сангрию и коньяк, и Мэри удивленно уставилась на девушку, но та только улыбнулась:

— Меня давно уже «ерш» не берет.

— Слушай, ты ведь молодая совсем. Чего ж пьешь-то так? Не боишься цвет лица испортить?

Надя залилась звонким смехом:

— Ой, ты меня насмешила! Цвет лица! Тут без головы недолго остаться, а ты про цвет лица спрашиваешь!

Мэри докурила, взяла стакан с вином и сделала большой глоток. Она не любила сангрию — как вообще не любила «легкое» спиртное, но сейчас и оно годилось. Пить коньяк она побоялась — мало ли, вдруг Костя вернется раньше, а в опьянении она себя совсем плохо контролировала, могла спровоцировать его на более жестокие меры, хотя куда уж еще-то…

— Ну, так чего ты мне там рассказать хотела? — как можно небрежнее спросила Мэри, стараясь не выказывать интереса. Она в глубине души не очень доверяла Наде, хотя тот факт, что Костя до сих пор не знал о звонке Марго, говорил в ее пользу.

Надя, уже успевшая опрокинуть два стакана своего «коктейля», раскраснелась и начала чуть заплетающимся языком:

— Понимаешь, Маш… я ведь сюда, в Испанию, по объявлению попала… Знаешь, такие — типа, требуются девушки для работы за рубежом, не интим и все такое… Ага — хрена с два это «не интим»! Тааакой интим, как у негров на плантации — с рассвета до заката. Паспорт отобрали, понятно, денег не давали, чуть что не так — били, как овец. Мне сутенер как-то голову проломил, думала — сдохну на фиг, но ничего… отлежалась три дня — и дальше «на станок».

Мэри взяла еще одну сигарету. Рассказ Нади ее не то чтобы удивил или шокировал — таких историй сотни, тысячи. Никого, похоже, не учит чужой опыт, все предпочитают набивать собственные шишки.

— Тебя зачем понесло-то сюда? Работы не было?

Надя похлопала ресницами, сделала еще два больших глотка из стакана и беззаботно улыбнулась:

— С отцом поругалась. У меня отец мэр города, небольшого, правда, но все же. Я замуж собиралась, а он никак не пускал. Сам меня вырастил, мама умерла, когда мне семь лет было…

Мэри вздрогнула — даже это было похоже в их биографиях… Разве что ее отец был тихим алкоголиком-охранником, а не мэром.

— А… дальше?

— Дальше… — Надя помолчала пару минут. — А дальше, Маш, папа моего Валерика в армию сдал. Так сдал — не приснится. Угодил Валерка в Чечню, и в первом же бою его ранили.

— Ужас… — тихо пробормотала Мэри, передергивая плечами.

— Да… — эхом отозвалась Надя, уставившись прозрачными глазами в стену. — Его привезли домой… я пришла… — Она вдруг всхлипнула, закрыла руками лицо и разрыдалась.

Мэри обняла ее, прижала к себе, укачивая, как маленькую — так часто успокаивала Марго, когда та бывала чем-то расстроена.

— Не плачь…

— Надо же… — вытирая кулаками глаза, проговорила Надя. — Мне казалось, я уже все выплакала — а вот и нет… — Она всхлипнула и продолжила: — Я пришла к нему домой, а он… у него не было ног и руки, Маша… И глаза не было… я испугалась, закрыла лицо руками, а потом мне стало так стыдно, словно я его предаю. Я убрала руки… Он смотрел на меня своим единственным глазом и плакал. Я тогда сказала — Валерик, я сегодня же перееду к тебе, плевать, что кто скажет… и он только головой покачал, но я видела — согласен, будет ждать… Я ушла домой, собрала вещи и на пороге столкнулась с отцом. Он все понял. И запер меня в комнате. Я всю ночь пыталась отогнуть решетку на окне, не смогла. Потом уговорила домработницу выпустить меня, и убежала. Только… Валера той ночью повесился… ремнем себя задушил, когда я не пришла…

Надя расплакалась, как ребенок над сломанной любимой игрушкой. Мэри молчала. Но что тут скажешь — разве можно вернуть назад время? Ведь наверняка Надин отец, зная такой финал, поступил бы иначе. Был бы жив мальчик Валера, девочка Надя жила бы с ним в счастливом браке и, возможно, растила бы уже ребенка, а не сидела бы в Испании в доме карточного шулера Кости, пройдя перед этим все круги ада.

Надя плакала все тише, плечи ее вздрагивали реже, дыхание становилось ровнее. Она вытерла глаза рукавом тонкого халатика, накинутого на ночную рубашку, и взяла стакан.

— Может, не стоит, а? — Мэри положила руку на ее запястье, но Надя затрясла головой:

— Мне так легче, разве ты не понимаешь? Я так хотя бы не думаю ни о чем — живу на автопилоте… — Она залпом проглотила жидкость и продолжила: — Ну вот… я до похорон Валеры жила у его родителей, а потом… потом отец своих охранников прислал, они меня силой забрали. Ну, а я на следующий день нашла объявление и свалила. Вот и все. Да, Маш, глупо — назло отцу себе жизнь испортила… Но я в тот момент иначе не могла, не нашла выхода. Я ведь ему письмо из Москвы написала — мол, до свидания, папочка, уезжаю за рубеж проституткой работать. Наверное, его паралич разбил после этого… не знаю…

— И… тебе не жаль?

— Чего? — удивленно переспросила Надя.

— Того, что ты сделала?

— Маш, ты нормальная? Он ведь Валерку убил! Его не должны были в армию брать, у него родители старенькие совсем! Так нет — отец договорился в военкомате, уладил все! — выкрикнула Надя, вскакивая, но Мэри ухватила ее за полу халата и с силой дернула, усадив обратно.

— Послушай меня. Какой бы ни был — он твой отец, Надя. А у меня вот вообще никого теперь нет. И я подозреваю, что это наш с тобой общий… ха-ха — муж! Он меня всего лишил — отца, любовника, партнера по танцам, самих танцев. Теперь вот и свободы, а скоро, похоже, и жизни… сволочь… Но я не об этом. Как только ты отсюда сбежишь — езжай к отцу. Поверь мне, он тебя примет и простит. И ты его прости — так будет легче… я знаю.

— А ты? — вдруг спросила Надя, забираясь на кровать с ногами. — Ты простишь?

— Кого?

— Того, кого ты зовешь, когда засыпаешь. Этого, как его… Алекса? Его — простишь?

Мэри помолчала, глядя в стену. Значит, она все-таки продолжает разговаривать во сне, продолжает звать его…

— Мне не за что прощать его. В пору самой просить прощения…

— Ты… любила его?

Глаза Нади жадно впились в лицо Мэри, но та молчала. Это было слишком личное, слишком «ее», чтобы делиться с кем-нибудь. Да и однозначного ответа на этот вопрос Мэри, увы, не знала.