Марина Козлова – Бедный маленький мир (страница 7)
– Рыбу будем… Слушай, Витя, какое пиво? Сейчас уже половина десятого, мне еще…
– Я тебя отвезу, – уверенно оборвал он, пытаясь в темном подъезде попасть в замочную скважину. – Ты давай рассказывай. Например, объясни, при чем здесь учебные заведения? Ну, церковь – понятно. Духовность, вечные ценности – да?
Иванна не видела в темноте, улыбается спутник или нет. Сказала холодно:
– Я не знаю, что такое духовность. А говоря про вечные ценности, ты сам не знаешь, о чем говоришь. Но мы к этому вернемся. Если в двух словах: у них нет ни церкви, ни университета. Дома, построенные до в начале прошлого века, в аварийном состоянии. Существует генплан реконструкции центра и его новой застройки. Может, он и воплотится – лет через сто, но старый центр уж точно восстанавливать никто не станет.
Они шли по тихому снежному переулку, и Иванна касалась плечом его руки. Ему жгло руку ее касание, и он вспомнил стихотворение Бунина, которое поразило его тем, как необычно в нем были расставлены слова
– Ты никогда не думал о том, что мы имеем в виду, когда говорим «жизнь»? – продолжала тем временем Иванна. – В отношении, например, к поколению, к ситуации смены поколений, к воспроизводству? Жизнь отдельного человека – короткий фиксированный такт, отрезок, но этому отрезку нужен более широкий и по определенным правилам организованный контекст. Для того, чтобы учительница начальных классов в том городе благополучно дожила до пенсии, нянчила внуков, сидела на лавочке с подружками во дворе, варила варенье на год вперед, для того, чтобы были старики, дети, внуки, завещания, дневники, переписка, антиквариат, мемуары, нужны университет, церковь, монастырь… Да просто замечательно было бы…
– Еще суд, – подсказал Виктор Александрович. – Ты меня что, совсем идиотом считаешь? Так и скажи: с твоей точки зрения, город вымирает, потому что разрушены институциональные формы. Все до единой. Да?
– Так и скажу. Если хочешь, я тебе протокольным языком все быстренько изложу. Но я с тобой вообще-то разговариваю. И я тебе на другом языке пытаюсь объяснить: в городе не осталось вечных мест. Они должны быть, даже если их востребует всего три процента от числа проживающих. Вечные места вообще не работают на спрос, а существуют сами по себе. Но если жизнь равна себе самой, Витя…
Он потер переносицу и, загружая пиво в пакет, проговорил:
– Не надо меня агитировать, ребенок. Ты все хорошо и правильно говоришь, так и напишешь завтра в отчете. Я же тебя прекрасно понимаю, моя жизнь уж точно не равна себе самой.
И он конечно же внимательно посмотрел на Иванну. А она, конечно, легко пропустила это мимо, сказав: «Рыбу я сама куплю». И, отодвинув его от окошка ларька, потребовала продемонстрировать ей всю имеющуюся в ассортименте рыбную нарезку.
«Как хорошо, – думала Иванна, устраиваясь с ногами в кресле, где еще полчаса назад напряженно сидел Виктор. – Пиво, рыба горбуша, пивные кружки с гербом города Кельна… Лучше бы я не приходила. Встретились бы завтра на работе, я бы сдала отчет. Но я очень устала и нужен живой человек рядом, хороший, небезразличный. Хотя уже достаточно тепла, пора собираться домой…»
Она устала и на самом деле очень грустила, но так глубоко, что Виктор Александрович заметить и почувствовать этого не смог бы никогда. Предыдущую ночь лежала в своем номере без сна, в наушниках, с Даларасом в плейере. И только под утро крепко уснула, и ей приснилась бабушка Надя, как они собирают смородину на даче, а проснувшись, она обнаружила, что в плейере сели батарейки.
В отчете она напишет о встрече с мэром. О том, что он очень переживает за город и решительно не знает, что предпринять. Что пыталась обсудить с ним проблематику социальных институций, а он, ничего не поняв, пожаловался на безденежье и политику центра и добавил, что летом перенес тяжелый инфаркт. Расстались они почти друзьями. Иванна пригласила мэра на конференцию по проблемам малых городов, которая состоится в июле под Киевом и где она, возможно, будет делать пленарный доклад. В отчете она упомянет также о визите к местному батюшке, который занимается тем, что крестит, венчает и причащает прихожан у себя на дому. «А что делать, – сказал он ей, – жизнь, в конце концов, как-то идет…» Ему ничего не надо было объяснять, он все знал сам. Словом, пообщались. Дальнейшее в отчете она опустит и сразу перейдет к конструктивным выводам. Поскольку дальнейшее – ее личное дело. Частная практика, подумала Иванна. Отец Арсений был уже совсем старик – лет семидесяти. Он принял ее по-домашнему, угощал пельменями, поил чаем. Его жена лежала в кардиологии, и батюшка управлялся с бытом сам. По стенам были развешаны его пейзажи маслом, и он сказал ей, что весной снова отправится на пленэр. Вообще, они говорили мало, больше молчали. Но когда она уходила, он вдруг заплакал – тихо, без слез.
– Значит, все продолжается… – сказал он и погладил Иванну по плечу.
Она стояла перед ним, опустив голову. Священник был выше ее – полный, с одышкой, с желтой бородой и волосами, стянутыми в хвост аптечной резинкой, – не то батюшка, не то старый художник из олдовых хиппи. Ромка с Егором рассказали ей, что всего несколько лет как он оставил байкерство, а так всю жизнь гонял на мотоциклах. Его рука дрожала.
– Ну так помоги нам… – попросил он.
Иванна обняла его и ушла. Он мог бы этого и не говорить.
Алексей
Вечером следующего дня зазвонил телефон.
– Добрый вечер, Алексей Николаевич, – произнес тихий мужской голос. – Меня зовут Александр Иванович Владимиров. Я – папа Ники.
Ну да, конечно, у нее есть папа. Александр Иванович Владимиров. Что-то очень знакомое.
– Как вы узнали мой телефон? – спросил я первую глупость, которая пришла мне в голову.
– Телефон? – удивился Александр Иванович и немного помолчал. – Ах телефон… Да не проблема, адрес-то ваш я знаю. Мне Никуша все рассказала – как вы помогли ей и все такое. Вы меня извините, Алексей Николаевич, вы, вероятно, занятой человек, Но я бы хотел с вами встретиться. Если можно.
Чувство неловкости, которое я испытал, описанию не поддается. Я не выносил Нику из горящего дома и не отбивал у хулиганов в темной подворотне. Единственное сомнительно доброе дело, которое я сделал, – так это не дал ей по шее. Мне не хотелось встречаться с ее папой. И я действительно занят, у меня журналистка Маруська беременная, о чем вчера я еще не знал и даже не подозревал…
Александр Иванович терпеливо ждал ответа.
– Зачем? – просто спросил я.
– У меня к вам просьба, – пояснил он. – Вы можете отказаться ее выполнить, если она покажется вам неадекватной. Но подробности, если можно, не по телефону…
Я вспомнил, откуда мне известно его имя, – он владелец крупного промышленного холдинга. Возможно, самого крупного в стране. Как теперь принято говорить – «вертикально интегрированного». Какие-то там заводы, пароходы… машиностроение и переработка сельхозпродукции… химия полимеров. И что-то в том же духе. Видит бог, я согласился встретиться с ним еще до того, как все это вспомнил, потому что просьба – она просьба и есть. Можно не ломаться и выслушать ее. Тем более что Маруська, утопая в соплях, только что решила делать аборт.
«Ничто не сходит с рук», – примерно так подумал я, засыпая. Олигарх Астахов материализовался в моей реальности под псевдонимом «Владимиров» и попросит меня завтра под страхом физической расправы не писать больше о нем всякие глупости, а оставить его в покое навсегда.
Все получилось с точностью до наоборот.
– Спасибо вам, – сказал он, – за Нику. Но я напрашивался на встречу по совершенно другому поводу. Хотите пива?
Охотно верю, что Владимирову не с кем выпить пива. Верю. Хочу.
– Хочу, – кивнул я.
Он ушел куда-то в боковую дверь и принес пак баночного «Будвайзера». Как бы извиняясь, покривился:
– Говно, консерванты. Но все куда-то разбежались и за разливным некого послать. Чего вы смеетесь?
Я вспомнил Хармса – «без пива Пушкин не боялся остаться. Слава богу, были крепостные – было кого послать…»
– Да так, – пожал плечами я, – у Хармса…
Черт, о Хармсе – это я зря.
– Ну да, – Владимиров придвинул ко мне запотевшую банку, – еще не было случая, чтобы Тургенев вернулся. То петиции начнет подписывать, а то…
– …испугается чего-нибудь и уедет в Баден-Баден, – продолжил я и почувствовал себя как-то странно.
Александр Иванович сидел передо мной в белой футболке и в джинсах, и его серые, продолговатые, как у Ники, глаза смотрели на меня как-то несерьезно.
– Алексей Николаевич, – сказал Владимиров и положил на стол длинные загорелые руки, на которых не было ни колец, ни часов, ни браслета, но был неровный белый шрам на предплечье левой руки. – Я вас как бы… идентифицировал. Я вашу книжку читал. «Другие люди».
О да, «Другие люди». Хотел написать детектив, а получился какой-то триллер. Плохой к тому же. Мне за него было стыдно, хотя размер гонорара странным образом примирил меня с текстом. И в метро читали. Сам видел.
– Мне не так уж был интересен сюжет, но понравился язык. – Отец Ники стал рассматривать мокрый круг от банки на столе. – Дело вот в чем… В моей жизни так складывается, что мне нужно попасть в следующий парламент. Не хочу, но нужно, просто необходимо. Однако для народа я – в силу большого бизнеса – фигура двусмысленная. Типа олигарх, а значит, по сути, бандит. Деньги есть, карманная партия есть – нужного же имени нет. То есть имиджа, как сейчас говорят.