Марина Козлова – Бедный маленький мир (страница 32)

Вдруг зазвонил телефон. Присутствие телефона в нынешнем ее жизненном пространстве вызывало у нее панический страх и тоску одновременно. Сила воли у нее была так себе. Вообще говоря – никакой силы воли не было. Рука тянулась к телефону первые дни постоянно, и Витка, сжавшись, отдергивала ее и повторяла себе, что нельзя звонить домой. Ни за что. Может, попросить сегодня Ильгама – пусть съездит к маминому дому? В конце концов, можно бросить записку в почтовый ящик, мол, я жива и все такое. Ну, что делать, в самом деле? Она должна стать бомжом, дворничихой, продавщицей мясопродуктов Останкинского мясокомбината в торговых рядах на Теплом Стане – чтобы как-то слиться, не выделяться. И можно будет когда-никогда из-за трансформаторной будки посмотреть, как мама ведет сонного Даника в школу, и как он загребает сапожками снег, и…

Витка вдруг поняла, что телефон продолжает звонить, но никто к нему не подходит. Почему Мэри не подходит к телефону? Приоткрыла дверь, посмотрела в щелочку и никого не увидела.

– Мэри! – позвала она. И боком, осторожно вышла за дверь.

Мэри нигде не было, в прихожей гулял сквознячок – входная дверь была открыта. Витка сделала еще шаг, и под ногой что-то захрустело и стало перекатываться – как будто она наступила на сухой горох. Нагнулась и подняла стеклянный шарик – круглый синий глазик. Глазик перекатывался по ее ладони и под любым углом смотрел удивленно. У Мэри браслет из таких шариков… смешная девчачья бижутерия… Господи, Мэри!

Она хотела крикнуть, но не смогла. Ни крикнуть, ни пошевелиться. И потом так и не поняла, то ли у нее голос пропал, то ли ей чем-то закрыли рот. Ее тело само по себе потеряло чувствительность от страха и отчаяния, или ей помогли замереть, умереть, провалиться, потерять сознание? А рядом кто-то сказал ей совсем обычным голосом с утешительной интонацией: «Ну, тихо, тихо, все».

Витка не могла видеть лежащую на площадке Мехрибан, и то, как ее занесли назад в квартиру, а потом вышли и захлопнули дверь. И когда Ильгам кричал, плакал и ломал дверь, была уже далеко. Но удивительная вещь: в тот момент, когда Мэри открыла глаза и достаточно осмысленно посмотрела на ошалевшего от ужаса отца, Витка тоже открыла глаза и увидела аквариум с золотой рыбкой в красной шапочке. Рыбка металась по периметру, тихо гудел компрессор, и на круглом столике возле кровати стояли большая бутылка «Перье» и высокий стакан.

А Мэри осторожно дотронулась до Ильгама, потом крепко схватила его за рукав куртки, вскрикнула:

– Они забрали ее!

– Главное, что ты жива, – сказал Ильгам. – Слава Аллаху, честное слово.

– Они забрали ее, – повторила Мэри. – А мы хотели делать кутабы. И самсу…

В то время, когда Витка часто дышала сухим ртом, дрожащей рукой отвинчивала крышечку «Перье» и пыталась налить воду в стакан, проливая большую часть на инкрустированную поверхность стола, Мэри плакала на руках Ильгама, а сам Ильгам не испытывал никаких эмоций – после пережитого страха за дочь он как бы отупел.

Ночью он проснулся, потому что проголодался, пришел на кухню, заглянул в холодильник и обнаружил там стопочку блинов и курицу, тушенную в яблоках. Приготовила джана. Он съел блин в темноте, стоя босиком на холодном полу, раздраженно вытер ладонью внезапные слезы и подумал, что не надо было и пытаться кого-то спасать – все равно ничего не вышло. Просто невезучий он парень. Невезучий.

В следующие два дня мы занимались совсем не тем, чем бы мне хотелось, – мы занимались археологией, и занятие это было печального свойства. Для меня, по крайней мере. Мы исследовали Сашкин ноутбук.

Я был настроен скептически – Сашка всегда был предельно осторожен, не говорил и тем более не писал лишнего, имел хорошую память и держал все оргсхемы в голове. А главное – он как человек, чей рывок в бизнесе пришелся все-таки на докомпьютерные времена, не очень верил в возможности гения «Майкрософт» в вопросах организации деятельности. Зато безумно любил маленькие бумажки для заметок и был способен за рабочий день завалить ими весь стол. К вечеру бумажки рвались и отправлялись в пакет для мусора.

Я, конечно, сообщил Иванне все свои сомнения, она пожала плечами и буркнула «посмотрим». И первым делом залезла в «корзину». Но там было пусто. Не сомневаюсь, что Сашка чистил «корзину» ежедневно – очень в его духе.

– А вот скажи мне, Иванна, что мы ищем? – спросил я, прижимаясь грудью к ее теплой спине и из-за ее плеча глядя на монитор. – Ну, как ты думаешь?

– Я не знаю, – повела она плечами. – Лешка, ты тяжелый все-таки, не наваливайся на меня.

– Но ты думаешь? В данный момент?

– Ну… Конечно.

– А можешь думать вслух?

– Не знаю… – растерялась Иванна. – Для этого же придется говорить. Ты что на меня так смотришь?

– Мне все больше начинает казаться, что ты свалилась как минимум с Луны, – признался я.

– Я не думаю словами, – пояснила Иванна. – И ты не думаешь словами. Ты только думаешь, что думаешь словами, но это заблуждение. А в нашем случае думать пока не надо. Надо просто смотреть файлы и искать что-то странное. Желательно с бизнесом не связанное.

– Не командный ты работник, – упрекнул я Иванну, – не можешь думать вслух. Ну, ладно. Тогда отвечай на прямо поставленные вопросы.

– Отвечаю. – Иванна решительно отодвинула меня ладонью на расстояние вытянутой руки. – Только ты пока не лезь в мое жизненное пространство, а то я отвлекаюсь. На что отвечать?

– Почему ты считаешь, что убийство Сашки не связано с бизнесом? Очень адекватная версия. Простая.

– Ну, понимаешь… – Иванна дернула плечом. – Конечно, все со всем как-то связано. Особенно если сплелось в жизни одного человека. Но я думаю, что версию убийства по экономическим, или, не дай бог, политическим мотивам надо пока задвинуть в угол. Вот именно потому, что все лежит на поверхности и выглядит так очевидно, что вряд ли может быть правдой. Почему ты улыбаешься?

– Мне непросто следить за твоей логикой. Но я постараюсь.

– Старайся. Следующий аргумент. Возможно, тупой, но его тоже нужно учесть. Маша Булатова не занималась никаким бизнесом. Она монахиней была. Но перед смертью произнесла ту же фразу.

– Но у Маши Булатовой могли быть… к примеру, мама, папа. И почему она ушла в монастырь? Что ты о ней знаешь?

– Папа? – Иванна с любопытством посмотрела на меня. – Ты запомни свои вопросы, ладно? Они точные. Мы с ними потом специально разберемся. А сейчас про Сашу расскажи. Вы же много разговаривали? Ты внимательно слушал? Меня в основном интересуют фигуры умолчания и всякие фрейдистские оговорки.

– Он был Пьеро, – сказал я ей.

– А ты, значит, был Арлекин? А кто Коломбина?

– Не смешно.

– Извини, извини, – Иванна прижала руки к груди, – меня куда-то не туда занесло… Но ты же сам предложил систему символов. Предложи другую.

– Он был пессимист, что тщательно скрывал. Все, что прорывалось, касалось этого его жизнеощущения. Он был блестящий, успешный, с отличным чувством юмора и пессимист. С удовольствием рассказывал мне о прошлом, возможно, потому, что не очень видел будущее. Как будто не верил в него. Как будто что-то закрыло ему перспективу.

– Или кто-то.

– Что?

– Или кто-то закрыл. Скажи, он был религиозным человеком?

– Не знаю… – Я постарался вспомнить что-нибудь. – А это важно?

Иванна вздохнула.

– Поставим вопрос по-другому. Он мог потерять веру? Ну, ладно, ты ответа все равно не знаешь, я поняла. Но вопрос этот тоже нужно запомнить. Или записать.

Тем временем Иванна открыла папку «книжки и прочее». Там было несколько скачанных из Интернета текстов – Гранже, Поланик и Урсула Ле Гуин. И еще несколько заархивированных файлов с фамилиями, которые мне, малограмотному писателю, ничего не говорили. Иванна рассеянно двигала стрелкой мыши вверх-вниз. Несколько раз стрелка тормозила на файле с именем «arang».

– Странно… – сказала Иванна. – Вряд ли.

И открыла файл.

Там был какой-то текст. Некая Мануэла Арангурена, «История и методология интеллектуальных интервенций».

– Упс! Упс и еще раз упс. И как это понимать? – Иванна откинулась на спинку стула. Потом подвигала скролом и сказала «ну да».

Нет, ей никто не нужен, подумал я. Она самодостаточна, как Эйфелева башня. Как Билль о правах. Как латинский алфавит. Пойду-ка я, пожалуй, покурю…

Но она боковым зрением отловила мое ускользающее движение и схватила за руку:

– Леша, я вот не понимаю ничего.

– Хочешь об этом поговорить? – участливо спросил я тоном психоаналитика из американского кино. И навис над ней, как богомол.

– Иди ты… Нет, стой. Такая история удивительная. Мануэла Арангурена – тетка из Буэнос-Айресского университета. Историк и в некотором роде социолог. Она написала эту монографию лет тридцать назад, и работа легла на полку университетской библиотеки, отдела диссертаций и монографий. Нигде, заметь, не публиковалась, и в Интернете ее нет. Боюсь, что на испанском языке ее и в электронном виде пока нет, хотя, надо сказать, все сейчас стараются создавать электронные архивы. А я, старая библиотечная крыса, коллекционирую каталожные справочники университетских библиотек. Как их добывать – отдельная история. А на философском факультете Буэнос-Айресского университета работает мой однокурсник Валик Корецкий, который мне справочник и прислал. Я увидела это название, оно меня заинтересовало, и я официально, через библиотеку, заказала себе ксерокопию. Для личного пользования. Работа и вправду хорошая, веселая такая, я ее перевела. И то, что ты видишь здесь, – мой перевод. И не только перевод – мое форматирование и даже мои неточности и мелкие ошибки перевода. Я их вообще-то видела, но все руки не доходили исправить.