Марина Козлова – Бедный маленький мир (страница 19)

– И еще, – подняла палец Юся. – Самое ужасное. Она практически не врет.

«Она спасала меня весь первый курс, – расскажет потом Иванна Леше. – Я выросла на Берегу, где были изумительные взрослые и волшебная природа, синее море, много книг. В общем – заповедник. Я попала в Москву и чуть не сошла с ума. У меня случались приступы острой социопатии, которые выражались в том, что я могла неделями сидеть в своей комнате в общежитии и не выходить даже в магазин, лишь бы не видеть серую московскую осень и не вступать во взаимодействие с людьми. И в университет я соответственно тоже не ходила. Воли у меня хватило только на то, чтобы поступить. А потом вся воля куда-то испарилась. И Юська, московская девочка из хорошей еврейской семьи, которой я почему-то понравилась на вступительных экзаменах, переехала в общагу, добилась, чтобы ее поселили со мной в одной комнате, и заставляла меня смеяться. Она делала весь мир смешным – с утра и до вечера. Водила меня за руку по Москве, таскала по своим знакомым, заставляла уставать от впечатлений. То есть адаптировала меня, как могла. Поэтому когда ее парень Борька сделал ей предложение одновременно замуж и в Израиль, я растерялась, потому что вдруг поняла, что Юська – моя единственная подруга. И что я буду делать без нее? Мое счастье, что для Юськи Москва то же самое, что для меня моя Белая Пристань. Она сказала: „Какой Израиль, Борюсик?“ Дальше шло матом… После чего жаловалась мне: „Что за люди, Ванька! Каждый норовит залезть в твое жизненное пространство своими немытыми руками и ногами и что-то там поменять…“»

– Все, Димон, пока. – Юся встала на цыпочки и поцеловала кузена куда-то в солнечное сплетение. – Не говори мамику, что я полетела в какую-то жопу. Скажи, что уехала трахаться на дачу. И еще скажи, что Ванька улетела в какую-то жопу, поэтому и не смогла приехать есть ее пирог. Ну, в общем, сам реши, что сказать.

Троица проводила задумчивым взглядом удаляющийся «Пежо».

– Холодно, товарищ пилот, – поддала голос Иванна. – Ты бы хоть на борт пригласила, что ли.

– На борту курить нельзя. Вот сейчас покурю и полетим.

Юся, закуривая новую сигарету, рассматривала карту на мониторчике «Палма», двигала ее вправо-влево, укрупняла отдельные фрагменты. Наконец вздохнула:

– То, что вы играете в «Зарницу», я crosso modo[8] поняла. Возможно, у вас такая форма сублимации, не мне судить. Ладно, я заявилась, наши диспетчеры меня поведут, саранские перехватят. Но мне просто интересно, Иванна, – кто в ста километрах от ближайшего населенного пункта зажжет костры по всей, как ты изволила выразиться, длине взлетной полосы?

Иванна пожала плечами:

– Люди.

Леша хотел что-то сказать, но передумал, неопределенно провел ладонью по лицу. Иванна почувствовала его неуверенность и расстроилась.

– Люди? – подняла брови Юся и с хрустом задвинула «Палм» в чехол. – В самом деле? Охренеть!

Часть третья

Витку мучило похмелье. Боль медленно переползала с затылка к темечку и там стучала тупым железным молоточком. И не просто стучала, а выбивала какой-то невыносимый рваный ритм. Она открыла и моментально закрыла глаза. Десять японских барабанщиков в белых налобных повязках били большими палками по большим барабанам. Нет, это было вчера. Вчера объявился злобный хорват Милош и позвал слушать японских барабанщиков. Перед барабанщиками выпили по бутылке яду. Скорее всего, «Лонгер». По две бутылки на рыло взяли с собой в зал. Злобный хорват, хоть и докторант кафедры языкознания, питал необъяснимую страсть к дешевому яду, а Витка предупреждала, что яд в таких количествах приводит к немедленной аннигиляции печени и надпочечников. И раз уж так, то лучше пить водку. Милош сказал, что печень – миф, псевдонаучная выдумка врачей-вредителей, а водку они будут пить после барабанщиков. Так и случилось. В пабе «Орех», который назывался так, оказывается, не случайно, потому что за счет заведения здесь подавали огромное блюдо нечищеного арахиса и нужно было бросать скорлупу на пол, Витка с Милошем выпили водки грамм шестьсот, на повышенных тонах обсуждая понятие денотата у Александра Афанасьевича Потебни. Наверное, Милош довез ее домой. Не наверное, а точно. Сама бы она не дошла, так уснула бы на полу прямо в пабе, на толстом слое ореховой скорлупы.

Они с Милошем приятельствовали около года и периодически ударялись в загулы. Пытались совокупляться, но как-то не пошло. С тех пор подружились, и когда он улетал на побывку в свою Хорватию, Витка всегда передавала его жене какие-нибудь мелкие радости, всякие там свечечки-брелочки-керамику. Подобный же ассортимент мелких радостей получала взамен: керамику-косыночки-домашней вязки гетры.

О-о-о… Не надо было пить! В личном Виткином рейтинге устойчивых словосочетаний и предложений фраза «Не надо было пить!» всегда стояла на втором месте, сразу после фразы «Надо меньше жрать!».

В похмельном и болезном состоянии Витка была сущей лахудрой, а вообще – валькирией. В своей валькирийской сущности она была совершенно уверена. И не только в сущности, но и во внешности. Даже сейчас, вытянувшись на кровати во всю свою длину, сквозь розовую сетку высокого глазного давления Витка не без удовольствия рассматривала себя в своем любимом постмодернистском зеркале. Зеркало было шизофреническим – в нем имелись дырки. В данный момент одна из дырок пришлась на лицо, что Витку, если учесть специфику ситуации, даже устраивало. Рассматривала она ногу и изгиб бедра и решила: «Я похожа на лежащую антилопу. Раненую… Не надо было пить!»

– Но она очень талантливая, – сказал Принц Датский. – Очень.

Ираклий раздвинул жалюзи и выглянул в окно. Смотрел долго, прищурившись.

– Иди сюда, – позвал он Принца Датского. – Смотри.

– Чего? – спросил Принц и сосредоточился, заморгал. – Куда смотреть?

Ираклий вздохнул.

– Зимой случаются розовые сумерки, – пояснил, подняв голову и рассматривая верхние этажи большой кирпичной «сталинки». – Не каждый день, а только если днем было солнце. Видишь, небо почти сиреневое, в окнах отражается розовое солнце, хотя на самом деле оно уже зашло. Откуда оно отражается? А?

– Наверное, какие-то рассеянные лучи, – предположил Принц Датский.

Ираклий ничего не ответил, все так же стоял, подняв голову к небу.

– Очень красиво, – сказал Принц, чтобы что-то сказать. – А может, ты передумаешь?

– Нет. – Ираклий отошел от окна и с хрустом потянулся. – Я не передумаю. Прошу тебя провести всю процедуру прекращения контракта.

– И закрыть лингвистический департамент?

– И закрыть.

– Но…

– Феденька, – с нежностью произнес Ираклий, – она сделала главное – придумала принцип, придумала лингвокомплексы и насмерть уделала НЛПистов, написала им эпитафию. Правда, они об этом еще не подозревают. Нам теперь достаточно держать пару-тройку смышленых мальчиков в сценарной группе, или в департаменте, как ты любишь говорить, в департаменте сценарном. Потому что благодаря ее гениальной программе конфигурации прикладные модели может теперь собирать любой смышленый мальчик из тех, кто производит осуществление. Она очень талантливая. Лучший лингвист в мире. Ты один справишься или тебе помочь чем?

Прозвище «Принц Датский» придумала Феде Витка, когда узнала, что его мама, по профессии инженер-химик, специалист по получению этиловых спиртов из древесины, уже десять лет работает принцессой Свазиленда в силу юридического факта замужества за соответственно свазилендским принцем, сыном короля.

– Чего только в жизни не бывает, – сказала тогда Витка. Она сидела на подоконнике в коридоре, курила и болтала длинными ногами. – Следовательно, ты тоже принц. Только датский.

– Почему Датский? – спросил Федя.

– Потому что после обеда ты уже слегка датый, – непочтительно заржала Витка. – Ну, не обижайся, душа моя.

Святая правда – Федя не садился обедать без двухсот граммов коньяку. Он мог пообедать только коньяком, но без коньяка – никогда. Чего там, он не обиделся. А Витка, двухметрового роста девка, нравилась ему отчаянно. Она была спонтанной, постоянно какой-то расхристанной и очень умной. Ему, скромному криофизику, выпускнику физмата МГУ, было невдомек, как такое возможно – быть одновременно беспорядочной хиппующей особой и искрометно преподавать прикладную лингвистику в филологической аспирантуре Университета. Специально ходил туда, попросил разрешения поприсутствовать. Это было красиво.

Контракт с ней Ираклий заключил полтора года назад и платил ей бешеные деньги. Другим специалистам таких денег он не платил, боялся, чтобы у них не возникло чувство избранности, собственной исключительности. А ей платил – двадцать штук в месяц, в течение полутора лет. И теперь он хочет прервать контракт. И никто ему не указ. И приемный сын Федор не указ тем более.

Эти деньги были для Витки подарком судьбы. После развода с бестолковым и ленивым мужем Ленькой, к которому с самого начала надо было относиться как к объекту скоротечного студенческого романа, а она случайно отнеслась всерьез, у нее, тем не менее, осталась семья – мама и Мальчик. Мальчика звали Данькой, и в нынешнем году он пошел в первый класс. Маленький лицейский первоклассник. Самый младший в классе – худой и трогательный. С момента заключения контракта Витка вынуждена была согласиться с мамой и передать ей Даньку «напрокат», как говорила мама, пока у самой такая загрузка. Конечно, у нее же лекции, а теперь еще и работа в группе прикладных социальных исследований и разработок с дурацким названием «Ветер перемен».