Марина Козинаки – Невидимые голоса (страница 20)
– Я тоже вечно все теряю, – деревянными губами говорю я. – Может, еще найдется.
Одноклассники нестройной гурьбой тянутся к дверям, а за ними выходит и Наталья Сергеевна. Она напоминает сдутый шарик, который упрямые дети продолжают волочить за собой по коридору: поникшая, унылая, вся какая-то мятая…
В точности как моя мать.
Быть бедным не стыдно, и это чистая правда.
Я разворачиваю «Сникерс» и откусываю разом половину. Шоколадка подтаявшая и пахнет прогорклым арахисом.
Но разве правда бывает чистой? И разве бедность – это типа медаль, чтоб носить ее с гордостью?
Обертка летит на пол. Я снимаю крышку с йогурта.
Кому нужны эти принципы? Мне? Мне не надо! И разве это неправильно – хотеть быть как Вика, а не как моя мать? Разве выбор не очевиден?
Я запихиваю в рот сразу горсть M&M’s. Конфеты падают на парту, прыгают по учебникам, катятся по полу.
Что в этом плохого? Я разрываю пакетик чипсов.
Что в этом плохого? Во рту появляется привкус отрыжки.
Что в этом плохого? Печенье, еще одно, и еще…
Что, черт побери, плохого!!!
– Фу, гадость! – верещит громко Вика.
Я стою на коленях возле мусорной корзины. Меня рвет шоколадом, чипсами, враньем, гневом, мечтами, йогуртом, чувством вины… Меня рвет.
Перед лицом мелькают и исчезают, стираясь бесследно, картинки. Вот мы с мамой крошим несвежий батон и, хохоча, притворяемся, что это попкорн. Вот мама заплетает мне косу и говорит: «У тебя в волосах – солнце». Вот мы несем с помойки огромный тюк чьих-то курток и предвкушаем, как нам будет тепло. Мы сшили из них одеяло. Вот мама температурит и спит за столом, а я проверяю за нее тетрадки и всем подряд ставлю пятерки. Вот мы дергаем на даче сорняки. Вот мы моемся вместе, чтобы сэкономить воду. Вот она читает мне Бродского. Вот я читаю ей рэп. Вот мы смеемся. Вот мы плачем. Вот мы, мы, мы…
Меня рвет.
– Марина! Марина, тебе плохо? – взволнованно спрашивает Наталья Сергеевна, но я не отвечаю.
Я молчу. Молчу, и молчу, и молчу. Я не могу говорить, потому что что-то во мне сломалось. Треснуло, рухнуло, с грохотом ухнуло в пропасть.
Что-то во мне закончилось.
Навсегда. Навсегда. Навсегда.
Лия Раздольная
Полковнику ФСБ в отставке, заместителю директора по безопасности госкорпорации
Однажды у тебя украли ботинки. А потом машину. Каждый раз, когда нас останавливали дэпээсники, ты выходил, показывал им удостоверение, они отдавали тебе честь, и мы уезжали. Как-то, возвращаясь из семейного отпуска с твоими сослуживцами, мы ехали из аэропорта на машинах с мигалками, и водитель в рацию говорил: «М094РД, очистите полосу», «М094РД, очистите полосу», «М094, что непонятного?». Мне казалось, что ты можешь все.
Ты был так зол, когда украли ботинки, – побежал в тапках за вором, но не догнал. Ты подключил все силы, когда, придя однажды утром к гаражу, нашел его вскрытым – предполагал, что машину просто перегнали в соседнюю ракушку и разобрали. Но виноватых не нашли, на тебе несколько недель не было лица. Я боялась даже заговорить с тобой – было так странно видеть тебя бессильным.
Что я помню о тебе? Я помню фотографию, где мы сидим на кухне новой квартиры. Денег тогда хватило, только чтобы застеклить окна, но сестра все равно говорила, что я родилась с серебряной ложкой во рту – в новой трехкомнатной квартире. Ты держишь меня на руках и целуешь в высунутый язык. Наш язык любви – прикосновения.
Любимая твоя история, как в детстве «мы хорошо спали вместе». Ты ложился рядом, и я сразу засыпала. Мама же помнит, что засыпал только ты, а я никогда не плакала, просто лежала рядом с открытыми глазами. Я же помню: мне уже десять, по выходным ты приходишь ко мне и начинаешь искать мои пятки под одеялом, чтобы пощекотать и посмеяться от того, как я пытаюсь спрятаться от тебя. В такие дни ты звал меня вместе пойти в магазин, это были часы наших общих задач: купить колбасу на рынке, зайти за зеленью в ларек, за творогом в молочный отдел. Потом мы возвращались с пакетами, в которых только самое нужное, и ты начинал варить огромную кастрюлю супа. Ее мы будем есть всю неделю.
– Пап, как вкусно! – Я дую на огненную красную жижу и так сообщаю тебе, что люблю тебя.
Ты вставал в 5:15, чтобы в 5:50 выйти из дома, перейти переезд, дойти до окраины города Щербинка, открыть гараж, сесть в машину, встать в пробку, переехать переезд обратно и потратить еще два с половиной часа, чтобы добраться на работу. На электричке до Курского вокзала было бы раза в два быстрее, но тебе было важно, что ты можешь позволить себе ездить на чем-то еще. Будильник ты отключал быстро, после двух или трех писков, их я никогда не слышала, зато слышала, как ты десять минут, сидя на кухне, размешиваешь сахар в кофе. Жестяная походная кружка, две ложки сахара и десять минут звонкого скрежета – твоя утренняя йога. Потом ты аккуратно хлопал скрипучей дверью – по-другому ее было не закрыть, – и дом снова погружался в тишину. Ты уходил.
Ты мог не приходить неделями, а иногда и месяцами. Однажды, после возвращения из длительной командировки в Афганистан, на спине у тебя я заметила маленькую темную точку – чуть впалую, как будто кто-то с силой надавил пальцем и оставил синяк. Но со временем точка не исчезла. С левой стороны, чуть ниже сердца.
Ты шутил, что, когда уйдешь на пенсию, будешь рассказывать истории. Ты так и говорил: «истории», не уточняя, о чем или о ком. Ты ушел на пенсию около десяти лет назад и за это время еще больше закрылся. Ушел в себя. Окей, тогда пару историй расскажу я.
Мне хочется обратиться к тебе. Наша связь тает в молчании, и я не знаю больше, как с тобой разговаривать (если когда-то вообще знала). Пожалуй, мне даже сложно представить, что ты читаешь этот текст и что при этом чувствуешь. Ты можешь решить, что это про другую дочь, другого отца, другую страну, другую силу и другую боль, но нет, папа. Это про нас.
Я смотрю статистику детей, выросших без отцов. Пять миллионов матерей-одиночек из семнадцати миллионов семей в России. Я задумываюсь, сколько из этих оставшихся двенадцати миллионов выросли без отцов НА САМОМ ДЕЛЕ. И могу ли я отнести себя к их числу. Нет, не могу – я лишь чувствую, что выросла без отца. Еще я знаю, что это чувство расстроит маму, которая всю жизнь поддерживала во мне ощущение полной семьи. «Папа спрашивал, как ты», «Я рассказала папе про твои успехи в университете», «Скоро прилетит папа, ты приедешь увидеться с ним?» – у меня самой папа уже давно не спрашивает, как я, и, если я приеду увидеться с ним, мы не будем разговаривать. Но я собираюсь. Я хочу полную семью.
Останавливаю каршеринг на границе зоны парковки, наш дом находится уже за ней. Открываю переднюю дверцу пассажирского сиденья, моя собака радостно выпрыгивает из машины. Папа уже ждет. Мы приехали немного не в ту точку, о которой договорились, он хмурится. Мы едем в машине, и неловкое молчание – ГОСПОДИ, КАКОЕ ЖЕ НЕЛОВКОЕ, ВЕДЬ ЭТО МОЙ ПАПА, МЫ НЕ ВИДЕЛИСЬ НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ, ПОЧЕМУ Я МОГУ ПРИДУМАТЬ, О ЧЕМ ПОГОВОРИТЬ С ЛЮБЫМ ТАКСИСТОМ, НО НЕ ЗНАЮ, О ЧЕМ ПОГОВОРИТЬ СЕЙЧАС, – наполняет машину.
– Я открою окошко? – Мне хочется выдавить в него это молчание, нашу удушающую чужеродность.
– Зачем? Кондиционер же работает. – Папа убирает пару градусов.
Я не могу спорить. Кондиционер высасывает тяжесть медленно, слишком медленно, так что она не успевает рассеяться, когда мы подъезжаем к дому.
Заходя внутрь, я протираю лапы собаке и думаю, что мы могли бы поговорить о ней. Ведь всегда безопасно обсуждать животных. В коридоре пиликает его телефон, он останавливается, натягивает очки, отодвигает экран на расстояние вытянутой руки, открывает сообщение. Это видео в вотсапе. Мужской голос под полифонический трек рассказывает анекдот. И вдруг папа расплывается в улыбке и начинает смеяться. Я подсматриваю за ним из-за угла, боясь потревожить его, я наблюдаю, как мой папа умеет радоваться.
Все в семье любят эти редкие моменты, когда ты веселый. Ничего особенного не происходит, но именно это и важно. Эта веселость передается, как зевота, мы все начинаем улыбаться и переглядываться: «Смотри, папе весело. Не спугни. Не испорть». Потому что, когда ты недоволен, – это совсем другая история.
– А потом он меня ударил. Это ни в какие ворота! Мама звонила вот, просит вернуться, говорит, отец извиняется. Ха, ну да, конечно! Что же он сам не напишет? Я знаю, что он думает, что я сама напросилась. Если вообще что-то помнит.
Мы с моей одногруппницей Н. сидим на кухне. Взгляд постоянно ловит синяк у нее на руке. На теле есть еще, но именно этот зияет на ее бледной коже так, что невозможно оторваться. «Господи, я бы никогда не простила», – думаю. Но на самом деле у меня никогда не было такого очевидного повода. Мы решаем, что Н. немного поживет у меня, а в итоге наше соседство продлится около года. Второй курс университета, мы будем пить каждый день. Когда разъедемся, Н. продолжит зависать в барах. «Обожаю алкоголь! – будет кричать она мне через липкий стол. – Слушай, а ведь это попахивает плохой наследственностью».
Отцы в моих подругах. Подруги в их отцах. «Да ты вылитый отец!» – говорят мне, стоит показать твою фотографию. Мне хочется ответить: «Да нет, на маму тоже похожа». Но это будет неправдой. Отец во мне. Что от тебя во мне, помимо курносого носа?