Марина Ковалёва – Рассказы из провинции (страница 6)
– А теперь перед нами открывается чудесный водопад с поэтичным названием «Волосы Вероники». Говорят, он был открыт в июле, когда на небе можно наблюдать одноимённое созвездие. Прежде чем я расскажу вам легенду, хочу обратить ваше внимание на выходящие здесь слои аргиллитов, песчаников, глинистых сланцев…
За ней, расслаблено переставляя ноги по плоской, как тарелки, гальке, благодушно шествовала группа экскурсантов. В их рядах изумлённые первопроходцы увидели Риву Марковну. Заметив своих прежних спутников, она приветливо помахала им рукой.
– Рива Марковна, как вы здесь очутились?! – крикнула жена Кузнецова.
– Очень просто, – ответила Рива Марковна, – по пути назад я встретила эту группу.
– Нет! Как вы ЗДЕСЬ оказались? В этом колодце?!
– Почему – в колодце? Здесь удобный проход! Мы всё время идем по тропе вдоль реки.
– А-а-а??!! – вырвался одновременный вопль у трёх парочек, и они вопросительно развернулись к Петровичу.
Платон Петрович заложил руки за спину, радостно выпятил грудь и закончил коллективный крик души сакраментальной фразой:
– …а мы прошли другим путём!
3. АТЕЛЬЕ «РЕМБРАНТЪ». АЛЛЕЯ КОЛЛЕКЦИОНЕРОВ1
– А это у тебя что? – меня как будто подхватили, и я увидела над собой просторное, яркое голубое небо. Мужской голос раздельно и с иронией медленно прочитал:
– А-тель-е Рем-бран-т.
Другой мужской голос что-то глухо отвечал сбоку.
В следующий миг я полетела вверх и ещё через миг замерла на высоте. Внизу я увидела двух мужчин, разглядывающих мою фотографию. Они стояли возле каменного парапета, окружавшего маленькие ёлочки. Моему взору открылась аллея старого парка. Высокие раскидистые деревья без листвы, чёрная мокрая земля, а сквозь пустые кроны хорошо просматривалась движущаяся по аллее вперед-назад толпа. Посреди аллеи тянулась приподнятая над землёй клумба с каменным парапетом и редкими ёлочками. Затем я ясно увидела множество вещей, разложенных всюду на этом парапете. Военные каски, фляги и ножи, статуэтки и толстые альбомы, посуда и иконы и много-много других чудных предметов. Толпа тоже была какая-то необычная, не видно пальто и котелков, часть публики была в чем-то тёмном, на некоторых же были очень яркие куртки либо одинаковые синие штаны, это смотрелось радостно и напомнило мне цирковых ковёрных. Легкость и свобода были разлиты над этой пёстрой толпой, голыми деревьями, в холодном свежем воздухе и голубом небе надо мной.
– Красивая барышня, – снова услышала я голос мужчины, державшего моё фото, и посмотрела сверху. Это была фотокарточка, отосланная мною моей гимназической подруге Кларе в Екатеринодар, в ответ на её первое письмо оттуда. Да, на этой фотографии я была женой штабс-капитана Лебедева и уже знала, что стану мамой. Это была счастливая пора. Я сфотографировалась для Клары в своей любимой белой тальме, отделанной голубым сутажем и дорогой шляпе от мадам Давидович. На фото не видно её глубокого синего цвета и изящной птички с колосками в бархатных складках шляпы…
Ещё не было Великой войны и всех грядущих бед и потрясений, а моё личное горе и потрясение спряталось на глубине души. Клара знала, что мне пришлось пережить, и всегда была со мной особенно внимательна и добра. У меня в классе были и другие подруги, но только Кларе я призналась, что люблю мальчика. Нам всем исполнилось по 15, я уже расцветала, а Клара выглядела толстой домашней девочкой. Николай Ерёмин был выше меня, стройный, кареглазый, начитанный и великодушный. Мы гуляли втроём, но Клара всегда чувствовала тот момент, когда нужно оставить нас и никогда не была в тягость. Коля читал наизусть стихи, остроумно подбирая их к текущему моменту, но некоторые он писал отдельно для меня в тетрадку. В 17 лет мне уже обжигали сердце его записочки, из рукава его пальто в мою ладонь съезжал букетик фиалок, а наше дыхание иногда так сближалось, что вот-вот могло превратиться в долгий поцелуй.
Необъяснимо злой и бессмысленный поступок дрянного мальчишки-реалиста убил мою первую любовь.
Никто не подозревал, что прекрасный химический класс во втором реальном училище тайно использовался для составления взрывчатых смесей. Несколько реалистов, начитавшись подпольных газет, сделали бомбу. Её кинул на проспекте в жандармского ротмистра ровесник Коли. Офицер был тяжело ранен, а двое невинных прохожих убиты. Весь город был взбудоражен, толпы сочувствующих явились на похороны… Колю хоронили в закрытом гробу. Говорят, осколок сдвинул ему лицо. Я не смогла подойти к гробу и словно в тумане видела только мадам Ерёмину, которую поддерживали с обеих сторон. Её голова под черной вуалью была запрокинута и виднелся лишь подбородок и открытый рот в беззвучном стоне или крике. Меня держала Клара и не покидала все тяжелые последующие дни.
А тайные фанатики остались, потому что даже после ареста нескольких реалистов и учителей, в актовом зале училища кто-то выколол глаза на большом портрете государя-императора…
В 1906 году моя жизнь изменилась: я вышла замуж за Сергея Лебедева. А ещё через год я узнала счастье материнства, бог послал нам Верочку. Доченька росла веселой, здоровой и была моей главной радостью, так как муж днями пропадал на службе. В пятилетнем возрасте в ней вдруг открылся талант. На рождественской ёлке в офицерском собрании после стишков и песенок, исполненных детьми старшего возраста, наша кроха неожиданно тоже вышла в круг. Сильным и чистым голоском, какой не обнаруживала дома, она запела детскую песенку про Христа-младенца, гуляющего в розовом саду. Все были поражены верностью мелодии и серебристым голосом Верочки. Эту песню она знала от няни, но дома дочь её ни разу не пела.
А вскоре случилась ещё одна радость. В полк прибыл Лев Пояркин, старый товарищ мужа по военному училищу. Он был холост, и Сергей сразу пригласил его к нам на воскресные обеды. Это были чудесные дни. Часто после обеда Сергей брал гитару и Верочка, я и Лев пели любимые песни. Лучше всего получались у Верочки и Льва на два голоса «Колокольчики мои, цветики степные» и «Ехали на тройке с бубенцами». Я, хоть и не обладала сильным голосом, но в тесном кругу отваживалась петь свою любимую «Уж вечер..», а Сергей и Лев, сделав суровые лица, баритонами затягивали «Хас-Булат удалой». Конечно, в нашем любительском кружке именно Верочка выделялась красивым голоском и верным музыкальным слухом. Общее единодушное решение было в будущем брать Верочке уроки по вокалу у профессиональной певицы.
Начавшаяся через полтора года германская война всё изменила. Полк мужа отбыл на фронт, а мы с волнением ждали его писем. Сергей сначала писал регулярно, потом с большими перерывами. Я хранила все письма мужа, и когда становилось слишком тоскливо, мы с дочкой садились их перечитывать. Через месяц, как Верочке исполнилось 10 лет, от мужа пришло последнее письмо. Оно было написано карандашом, на листе какой-то конторской книги. Он сообщал, что вынужденно снял офицерские погоны, но остается верным присяге. Просил нас беречь себя, не считать его трусом, надеяться на нашу встречу. Мы восприняли обещание встречи буквально. Верочка выпросила папино письмо себе, обернуло его шелковым платком, чтобы не затерлось, и носила в кармане платья.
Прошло почти полгода, от Сергея больше не было вестей. Германская война превратилась в междоусобную, газеты писали страшное. В городе появлялось всё больше беженцев, я с тоской и болью смотрела на их детей. Безумие, охватившее взрослый мир, забирало будущее у детей и молодежи, у моей подраставшей певицы Веры Сергеевны Лебедевой. Поздней осенью фронт вдруг изогнулся в нашу сторону. Знающие говорили, что прибыла свежая часть для подкрепления, что оборону города возглавил полковник Пояркин, что красную чуму не пропустят.
Ноги сами понесли меня к гостинице «Националь», где разместился объединенный штаб обороны. Несмотря на слякоть и пронизывающий ветер, я два дня прохаживалась неподалеку. На третий я увидела Пояркина, сбегающего по ступеням.
– Господин полковник! Лев Иванович! – кинулась я издали. К счастью, он услышал и обернулся. Разговор занял не больше двух минут, полковника ждали офицеры в автомобиле. Лев Иванович ничего не знал о судьбе мужа, быстро уточнил, где мы живем, пообещал заглянуть в гости, позаботиться о нас в случае опасности. Конечно, к нам он так и не приехал. Но я была безмерно благодарна ему, когда однажды к дому подкатила коляска с ездовым. Солдат крикнул, что нас забирают в обоз, надо быстро собраться. До города порой доносился гул артиллерии, кое-кто из соседей уже пустился в бегство. Я быстро увязала теплые вещи, взяла припасенные сухари, мешочек пшена. Первые километры мы проехали в начале обоза, но потом к колонне добавились раненые и мы уступили коляску им, переместившись в середину, на подводы.
Обоз торопливо катил по шоссе между редкими деревьями. Верочка сидела передо мной, облокотясь на узлы. Вдруг резкий гром разорвал воздух и взметнул перед нами черную стену земли. Словно жгучее копье вонзилось в меня, а Вера, описав дугу рукой в белой муфте, упала с телеги. Тут же второй взрыв накрыл нас.
– От Степановской бьют! Красные справа! На обочину, живо! Дорогу! – такие крики неслись со всех сторон вперемешку с грохотом и ржаньем лошадей. Я ничего не видела, меня тащили за руки и ноги, на лицо наползала горячая волна…