Марина Кочан – Хорея (страница 14)
Так он тренировался пару недель, пока не нашел новое захватывающее занятие: сделать пару шагов от меня до Леши. Отпуская мою руку, он начинал заливисто, с придыханием, смеяться, как человек, который вот-вот попадет в мертвую петлю на американских горках и заранее чувствует прилив адреналина. Делая последний из трех шагов между нами, он всегда падал вперед, уже зная, что его поймают, и стараясь сократить свой маршрут. В этом свободном падении было тотальное доверие к родительским рукам. Это падение напомнило мне
Через два года, когда Сава в совершенстве освоит не только шаги, но и прыжки, и бег, он будет снова и снова падать на прогулке, в безопасных и опасных местах, на траве и снегу, карикатурно спотыкаясь, будто клоун в цирке. Он будет падать специально. Давая себе право на ошибку.
От кровати до коридора, от коридора до ванной, от ванной до кухни — осваивая ходьбу, Сава двигался короткими отрезками, делая остановки в пути. В этой ходьбе участвовало все его тело без исключения: руки, ноги, голова, каждая мышца лица и туловища. Он не всегда успевал увернуться от препятствий, не всегда удерживал дистанцию. Иногда слишком разгонялся, наклоняясь вперед. Или вдруг замирал на месте, оборачивался в поисках опоры, моей ладони.
Отец постоянно падал. Он начал много пить, усугубляя свою неуклюжесть. Алкоголь расслаблял его и, как я теперь думаю, давал ему индульгенцию, то самое право упасть. В клипе Massive Attack
Отец пил у себя за закрытыми дверями, но если выходил на кухню, то поскальзывался на линолеуме и падал в проеме между столом и диваном. Он был похож на большое перевернутое насекомое: пытался ухватиться за что-то или просто перевернуться со спины на живот. Его невозможно было поднять.
Падение, в отличие от шагов, свободно и неуправляемо, и, если ты начнешь падать, никогда не знаешь, что будет в финале.
За два дня до его смерти я начала по кругу слушать одну и ту же песню группы АукцЫон «Падал». Даже когда я не слушала ее, она продолжала звучать у меня в голове.
Один раз папа пришел к маме в комнату и молча лег рядом, обнял ее. Какое-то время они лежали вот так, и тело его тряслось и вздрагивало.
— Тебе лучше уйти, ты весь трясешься, — сказала она тогда. — Здесь нам тесно вдвоем.
Умиранию нужна поддержка, теплая рука, которая сжимает холод.
«Надо поехать к нему, — думала я. — Разберусь с делами и возьму отпуск, может быть в октябре».
«Кать, ты не знаешь, как там мой папа?» — написала я сообщение за день до его смерти.
А в день смерти, утром, я сделала фотографию. Это был черно-белый автопортрет у белой стены. Я подвела глаза черным карандашом и не смотрела в камеру, повернув голову к окну. На этой фотографии выражение лица у меня траурное.
Через два часа я была на работе, а мама написала мне эсэмэс: «Мариша, папа умер».
Болезнь моего отца длилась восемнадцать лет. Я проговаривала и представляла его смерть. Гадала, какой она будет.
Я вышла из офиса в осенний солнечный двор, забралась с ногами на скамейку, собрав себя в шар, и заплакала. Я плакала и злилась, что мама не позвонила мне. Не сказала о смерти по телефону.
— Как это произошло? — спросила я, когда позже мы созвонились. Я услышала в своем голосе строгость и обиду, словно это мама недосмотрела за отцом, словно она могла что-то изменить в ходе вещей.
— Он шел по коридору и упал. Вроде бы сердечный приступ. Но они будут делать вскрытие. Сказали, что у него кровь на ухе.
Маленькая деталь, красная зарубка, о которой я буду думать всегда. Кровь, запекшаяся на ушной раковине, как брусничный сок, вытекший из пирога.
— Я сейчас возьму билеты на самолет, — сказала я. — Когда похороны?
— Через два дня.
Мысли были вялыми. Я так и не успела приехать, нужно было взять отпуск раньше. Я не узнаю, как выглядела его кровать, какого цвета были стены в комнате и кто был его соседом. Не узнаю, что он носил, что он ел и какие деревья росли возле его окна, если они вообще там были. Куда он шел? Почему упал? Видел ли кто-нибудь, как он падает? Мог ли подставить руки?
В день его смерти я никак не могла нащупать свое горе. Слезы быстро ушли, высохли щеки. Осталось ощущение стянутой кожи. Через пару часов я вернулась к обсуждению девичника лучшей подруги. Нужно было все организовать, распечатать фотографии, заказать помещение для танцевального мастер-класса, обзвонить всех участниц, купить еду и собрать плейлист. На следующий день я надела пышную черную юбку, туфли на высоком каблуке, накрутила волосы и поехала на праздник. К вечеру, когда я сказала, что должна срочно уйти, подруга тревожно взяла меня за руку:
— Скажи мне. Просто скажи, что случилось. Что вдруг произошло?
— Все отлично, — сказала я. — У меня важные дела. Скоро мы увидимся.
И поехала в аэропорт.
Я летела домой и думала о маме.
Я в первый раз зашла в квартиру, где не было отца. Здесь остался его запах: он въелся в голубой застиранный коврик в ванной. Папа писал в раковину целый год, она была выше, в нее было проще попасть. Но он все равно промахивался. Я вошла в гостиную и села на край дивана. Диван пах немытым телом.
За год до папиной смерти я заперлась в гостиной от мамы. Подперла дверь креслом, закрыла нас изнутри. Села на диван в изножье и начала раскачиваться, туда-сюда, укачивать себя, обхватив колени руками. Отец ворочался под грудой простыней и пледов. Папа дергался, как пес, которому что-то снится. Я не знаю, мог ли он вообще полноценно спать, с тех пор как заболел, или и во сне видел тех людей в черном, что мерещились ему за окном. Мы были каждый сам по себе. Мама била кулаком в дверь, потом затихла. А затем я увидела ее в окне — она выбралась из своей спальни, прошла по балкону и теперь улыбалась за стеклом, зловеще, словно поймала меня в ловушку.
— Что мне делать? — спросила я вслух. — Почему я должна быть с вами?
На диване, посередине, осталась продавленная тяжестью тела яма. След моего отца.
Я искала глазами что-то, что было бы им. Я открыла нижние створки шкафа. Мне навстречу вывалились старые журналы «Мурзилка» и «Крокодил», детские тонкие книжки. К обложкам присохли пустые полосатые коконы. Это вылупилась моль: в глубине шкафа еще шевелилось несколько живых червяков. Я протянула руку и с силой вдавила каждого из них пальцем в дерево.
На потрескавшемся подоконнике стоял цветок. Он вытянулся во все окно, уперся цветущей розовой макушкой в закрытую форточку, на стебле не было ни одного листа. Мама называла этот цветок «папин».
На нижней полке журнального столика, где стояли несколько нераспакованных пачек с памперсами для взрослых, я нашла толстую книгу о домашнем садоводстве. Она вся была заложена обрывками записок с папиным почерком, но ни одного слова я не смогла разобрать.
У бабушки много лет под кроватью лежалаобувная коробка с туфлями «для похорон», а в шкафу висело черное, расшитое блестящим бисером платье. В дни, когда она страдала от высокого давления, бабушка звала меня к себе в комнату и говорила: «Видишь, Мариночка, вот здесь в коробке красивые вещи. Вот в них вы меня и похороните. Ты должна запомнить, где они лежат».
В моей семье тема смерти висела на кончике языка, срываясь во время споров и ругани.
— Умру — вы обо мне и не вспомните! — кричала бабушка и уходила к себе в комнату, громко хлопнув дверью.
— А я вообще не хочу жить, и никогда не хотела, это только ты любишь себя и плюешь на всех. А я все ради тебя стараюсь! — мама догоняла ее, настигала на пороге комнаты, последнее слово всегда оставалось за ней.
— Ненавижу тебя. Ненавижу! — визжала бабушка.
— Конечно, я это знаю, мам.
И тогда бабушка вставала с кровати и еще раз захлопывала дверь. Прямо перед маминым лицом.
Я с детства ждала, что в нашей семье кто-тоумрет.
— Я не боюсь уйти, — говорила мне мама шепотом. — Смерть — это не страшно. Страшно жить. А там, там уже все будет хорошо. Сегодня я ещежива, но ты почаще заходи ко мне проверить, а то и не заметишь, как это случится.
Я все время боюсь пропустить смерть. Папину я уже пропустила.
Папа больше не вернулся домой. Из интерната его доставили прямо в морг.
В морге мои пальцы онемели от холода, и я засунула руки целиком в рукава, стиснув каждыйманжет в кулаке.
Я подошла к гробу и увидела папину голову. Маленькая пожелтевшая восковая голова на широких костюмных плечах. Гладко выбритые щеки и подбородок. Никогда не видела его без усов. Он лежал смирно, с руками и ногами, вытянутыми по швам. Он не был моим отцом.
Не с кем было прощаться.
Я целую лоб, чуть пониже белой тканевой ленты под волосами, мягкий камень, обтянутый кожей.